Стыд.
Он накатил горячей волной, ударил в уши.
Раньше это видел только он. Теперь это увидят Они. Те сто, двести, тысяча человек, что купили кусочки его жизни по дешевке.
— Нет, — прошептал Алекс. — Не надо.
Таймер на экране телефона безжалостно откусывал секунды. Штраф маячил впереди, как дуло пистолета.
Он нажал на иконку камеры.
— Привет... — выдавил он, стараясь не смотреть на своё отражение — помятое, бледное, с мешками под глазами.
Он повел телефоном по комнате. Ему казалось, что он сдирает с себя одежду посреди переполненного вагона метро. Каждый фантик от дешевой конфеты кричал: «Смотрите! Вот так он живет! Вот чего он стоит!»
Экран телефона взорвался потоком комментариев. Они плыли поверх реальности, полупрозрачные, безжалостные.
«Какой свинарник».
«И мы в это вложились? Продаю».
«Фу, эта кружка... Меня сейчас стошнит».
«Уборка. Немедленно. Сжечь всё напалмом».
Телефон пискнул. Вердикт был вынесен.
РЕШЕНИЕ: ТОТАЛЬНАЯ ЗАЧИСТКА. Приступайте.
Следующий час Алекс перестал быть человеком.
Он драил пол, сдирая кожу на костяшках пальцев. Он выгребал из углов комки пыли, похожие на серых мышей. Он собрал в огромный черный мешок всё, что составляло его «уют»: старые журналы, сувениры с моря, коробки от гаджетов, которые он хранил «на всякий случай».
— Выбрасывай, — шептал голос в наушнике (так удобнее было всегда слышать команды). — Это неликвид. Это мусор. Это тянет тебя вниз.
Алекс хотел поспорить. Хотел спасти старую, потертую подушку-думку.
Дзынь. «+15 рублей».
Он бросил подушку в мешок.
Дзынь. «+20 рублей».
Этот звук стал наркотиком. Он работал лучше кнута. Каждое выброшенное воспоминание конвертировалось в цифры. Квартира пустела, становилась гулкой, стерильной, похожей на операционную. Но вместе с хламом из неё уходил тот тяжелый, затхлый запах безнадеги, которым Алекс дышал последний год.
Когда он закончил, он упал на диван. Руки тряслись. Но он посмотрел вокруг и вдруг поймал себя на странной мысли: ему стало легче дышать. Пустота не пугала.
На кухне его ждал бунт.
Организм, измученный уборкой, требовал награды. Старой, доброй награды.
Алекс открыл холодильник. На полке, в свете лампочки, лежала палка «Докторской». Розовая, химическая, прекрасная. Он представил, как отрежет толстый ломоть, положит на белый хлеб, намазанный маслом...
Браслет сжался на запястье. Не больно, но ощутимо. Как рука строгого отца.
Алекс замер.
На экране телефона вспыхнула красная плашка.
«ЗАПРЕЩЕНО. Штраф: 350 рублей. Блокировка транзакций на 24 часа».
— Вы издеваетесь? — прошептал он холодильнику. — Я же заработал.
«Выбор Акционеров: Овсянка на воде. Без сахара».
Алекс смотрел на колбасу. Он мог бы съесть её. Физически мог. Никто не вырвет её у него изо рта.
Но тогда он потеряет всё, что накопил за утро. И еще уйдет в минус. Он останется без денег на проезд. Он снова станет банкротом.
Цена одного бутерброда была слишком высока.
Сглотнув слюну, которая показалась горькой, он захлопнул дверцу холодильника.
Достал коробку с овсянкой.
Каша получилась серой, клейкой, похожей на обойный клей. Он ел её, давясь, чувствуя себя заключенным.
Дзынь. «+10 рублей. Бонус за дисциплину».
Алекс усмехнулся в тарелку. Он продал своё гастрономическое счастье за десять рублей.
А потом пришло время звонить.
Алекс стоял в коридоре, уже одетый. Ему нужно было ехать в офис «Окна-Люкс», к Ивану Петровичу.
Иван Петрович был человеком старой закалки. Он считал, что крик — это единственный метод управления, а зарплата — это милостыня, которую он подает холопам.
От одной мысли о его красном лице у Алекса холодело в животе.
Телефон в кармане завибрировал длинной, тревожной очередью.
«АНАЛИЗ ЗАНЯТОСТИ: КРИТИЧЕСКИЙ. Текущая работа признана убыточной. Стресс разрушает Актив быстрее, чем Актив зарабатывает».
«ПРИКАЗ: Немедленное увольнение».
Алекс прислонился спиной к двери.
— Я не могу, — прошептал он. — Петрович меня убьет. У нас аврал. Он орать будет...