— Закрывай, Женя, ворота, чтоб телок не выскочил на гумно! — слышу звонкий голос сестры Милки, которой никак не удается загнать в хлев шустрого поджарого бычка.
Вот я и дома.
10 августа
Утром налетела сватковская полиция делать обыск. Перевернула все гумно, хату, чердак. Даже в закутах штыками истыкали кули соломы, прошлогодние озадки и мякину. Долго рылись в моих бумагах. Потом достали из ящика изъеденного шашелем хромого самодельного шкафа горстку цветных иконок, о существовании которых все уже давно забыли. Долго не могли разобрать размашистую надпись на Ветхом завете: «В молитвенную память от монаха Иосивалона, 1912 г., 1 августа». Что за странное имя? Этот Иосивалон, кажется, был дальним родственником моей бабки, она рассказывала, что он пешком ходил в Иерусалим. Среди клубков, бечевок, пуговиц лежал подаренный этим богомолом небольшой деревянный крестик «из святого кипарисового дерева».
Старики наши когда-то были очень набожными. Дед своей волей даже установил дома еще несколько праздничных дней. Только в войну, увидев все ее ужасы, и особенно после смерти тяжело контуженного на немецком фронте дяди Тихона он усомнился в справедливости бога и в самом существовании его. Это было заметно и по тому, как с каждым годом все более пустел красный угол в нашей хате, где когда-то был целый иконостас.
Почти до самого вечера полиция перетрясала все закуты. А найти ей удалось только вытертую, в заплатах дедову охотничью сумку, где была горстка пороха на десяток зарядов и несколько манков на птиц.
— А где ружье, старик?
— Было и ружье, да в войну его у меня забрали,— ответил дед, радуясь в душе, что не нашли его ружьишка.
Когда полиция уехала, дед пожалел, что пропал его рог для хранения пороха. И правда, рог этот был сделан им мастерски: прямой, отшлифованный, с красивым орнаментом и крышкой. Острый конец рога похож был на открытый клюв утки, из которого сыпался порох.
30 августа
По уши закопался в общественно-политическую прессу: «Белорусская нива», «Белорусское дело», «Наш голос», «Наше дело»… Делаю выписки. Может, когда-нибудь пригодятся. В Белорусском музее нашел громадные залежи материалов, необыкновенно интересных для писателя и историка.
Около биржи труда на улице Субач собралась нескончаемая очередь безработных. Я медленно прошел вдоль нее, присматриваясь, может, увижу знакомых с железной дороги, спиртового завода, маслобойной фабрики, где, я слышал, в последние дни уволили много рабочих. На другой стороне улицы крутилось несколько шпиков и полицейских. «Годами презрения» мы окрестили нашу эпоху — эпоху кризисов, человеческого унижения, бесправия, наступления фашизма… А может, это еще не самое худшее время? Какое название мы тогда дадим будущему — еще более мрачному? Не знаю, какое нас ждет будущее, но нашему прошлому и настоящему никто не станет завидовать.
В воротах плакала маленькая, замызганная девочка. Кто-то, наверно, ее обидел, а может, потеряла маму.
Почему-то этот плач долго звенел у меня в ушах, даже тогда, когда я очутился на шумной Большой улице, на забитой торговцами, суматошной Немецкой.
7 сентября
Зашел к своим знакомым в Новом Свете, а у них — свадьба. Кто-то из гостей притащил старый граммофон, и начались танцы. Жених — К. не так давно вышел из тюрьмы. Мы вместе с ним учились на курсах техников. Хороший парень. Невесту его я когда-то встречал в Новосветском кружке Товарищества белорусской школы, где она работала библиотекаршей. Я у нее получал Синклера, Барбюса, Роллана, новинки советской литературы. К. обещал передать мне несколько стихотворений, написанных нашими поэтами в Лукишках. Может быть и удастся где-нибудь напечатать, хотя они, по его словам, почти все крамольные.
Во вчерашнем номере «Курьера виленского» напечатана статья о выступлениях Я. Коласа, М. Климковича и А. Александровича на съезде советских писателей в Москве. Статья злобная. Видно, писал ее кто-то из санационных или хадекских [12] кругов, скрывшись под латинской буквой «Р», потому что сама газета до этого времени белорусскими делами почти совсем не интересовалась. И вдруг…
Поздно, опустевшими улицами возвращался на свою квартиру. Только на Колеевой под тенью старых тополей слонялись проститутки да у Острой Брамы попрошайничало несколько богомольцев. Бледный свет качающихся фонарей блуждал по их согнутым плечам, по молчаливым стенам костела, по рекламным афишам кино, среди которых выделялась безобразная маска «Франкенштейна». Ночь темная. В небе — редкие звезды, словно остальные склевали журавли, отлетая в теплые края. Вчера, когда был на Антоколе, неожиданно услышал их клекот. И не было человека, который бы не остановился и не проводил их прощальным взглядом.