28 декабря
Всего несколько дней осталось до Нового года. Не знаю, где и как буду его встречать. Мой Дед Moроз — в синем полицейском мундире с трехзначным номером на шапке — вчера приходил проверять, что я делаю. Не собирается ли пан прокурор повесить на мою новогоднюю елку несколько своих повесток и статей уголовно-политического кодекса?
Нужно переписать все новые стихотворение и попросить кого-нибудь из наших виленских старожилов припрятать их от недремлющего ока моих надоедливых опекунов. П. советует мне уехать на несколько недель в Пильковщину. Наверное, завтра двинусь в путь-дорогу. Да и так нужно ехать домой — подремонтировать здоровье, одежду, обувь. Хорошо было бы, если б на постоялом дворе мне удалось найти подводы знакомых купцов и на них добраться до Кривичей или Мяделя.
Ветер крутит снег над крышами города. Может, будет оттепель?
30 декабря
Пишу очерк о лесорубах, об их каторжном труде. Пишу на польском языке, чтобы легче пробился наш голос в большой мир. Элиза Ожешко назвала Д. Конрада предателем за то, что тот писал на английском языке. Тут она, как говорится, перегнула палку. Правда, Д. Конрад, отказавшийся от языка отца, с которым он в свое время страдал в Вологодской ссылке, бросил и народ свой в самые тяжелые годы его подневольной жизни. Странные и непонятные это страницы в биографии автора «Негра из Нарцисса», «Лорда Джима», «Ностромо».
Записываю, чтобы не забыть, высказывание С. Будного о языке: «Глупость — пренебрегать языком одной страны, а язык другой превозносить до небес».
Пишу стихотворение «Последняя страница» — стихотворение о летописце.
А в поле начинает разыгрываться метель. От ветра колышутся подвешенные под амбаром баранки лыка, засунутое под скат крыши косовище, поскрипывает потолок, словно бы по нему кто ходит, а в трубе — черт играет на дуде. Вечером по какому-то делу к отцу пришел Янук Чернявский. Рассказал, что одному улану, который приехал в отпуск и, подвыпив, сцепился с хлопцами, не только сломали саблю, но и ребра поломали. Полиция отвезла его чуть живого в Мядель, а из Мяделя в Вилейку.
Неожиданно, когда все уже спали, приехал с литературой Макар Хотенович. Я предложил ему заночевать, но он не согласился. Вернул взятый у меня наган № 46847, дал немного передохнуть лошади и снова тронулся в дорогу. Я проводил его до кладки. Хорошо, что к утру метель успеет замести следы от полозьев.
31 декабря
Обувшись в веревочные лапти, протаптывали сегодня с отцом дорогу в Неверовское, где осенью мы расчистили новую делянку под сенокос. Сейчас оттуда нужно было вывезти дрова и несколько старых, дуплистых ольховых колод для лежаков. На болоте вспугнули беляка. На Высоком острове на одной из берез, похожие на подвешенные шапки, сидели тетерева. Низкая полоска зари лежала на кустарниках. Казалось, они горят и не сгорают в ее огне. Снег во многих местах был расшит следами ласок и мышей. Они обрывались у кучи валежника и уходили под землю так же неожиданно, как и появлялись.
Возле пуньки — сдвоенные следы зайца и лисицы, которая, видно, тут охотилась. Тишина. Только перестук дятлов в лесу да тихий шорох наших шагов. А идти все трудней и трудней. Местами ноги проваливаются в проталины, обрастают снегом и льдом и становятся тяжелыми, как колоды.
Усталые, притащились домой. Когда мать готовила ужин, я попросил ее, чтобы она пересказала мне польскую народную песню, что пели в ее родной деревне. Песня эта — диалог обманутой девушки и парня, который обещал, но не брал ее замуж,— видно, родилась в той католической среде, где бытовал своеобразный, густо заправленный белорусизмами, польский язык.
Записал несколько строф, больше не удалось — маму позвали в хлев, начала телиться корова. Я остался один в избе сторожить охваченный веселым пламенем чугунок с картошкой. Дрова были еловые — сухие, трескучие. Когда горят такие дрова, у нас говорят — не нужно никаких приправ,— в еде и так будет полно шкварок.
2 января
Был на наших пильковских хуторах. Захарка Колбун рассказывал, что в Мяделе он слышал по радио выступление Ботянского. Беда, что он ничего не понял из этого новогоднего выступления пана воеводы. Помнит только, что тот призывал: «Лицом к деревне».
— Что б это могло означать? Может, новые налоги?
Сватковская полиция, распространяет воспоминания Ф. Алехновича о Соловках. Хлопцы смеются, что автор поместил в этой книге две свои фотографии — одну соловецкую, другую виленскую — и что на первой он выглядит гораздо лучше. Книгу вскоре, даже не дочитав, искурили наши заядлые курильщики.