Снова дождь. Видно, сегодня уже не пойдем косить. Отец, сгорбившись, под клетью отбивает косу. Из Паморачины. пришли к дяде Фаддею за лекарством от «кровавки». А часы мы забыли завести. Стоят. И неизвестно: то ли это от туч потемнело, то ли уже вечереет. Порывы ветра раскачивают натянутую между хатой и клетью антенну. В наушниках сквозь шум, писк, треск и другие помехи едва пробивается знакомая мелодия. Поет Лариса Александровская.
28 июля
Лю пишет о своих домашних делах, о наших фотокарточках, которые она взяла у Здановских. Белорусский номер «Сигналов» она еще не видела. А может, он и не поступал в продажу? Нужно будет попросить Янку Шутовича, чтобы он прислал мне хоть авторский экземпляр, потому что в Мяделе «Сигналы» и со свечой не сыщешь.
В поле теплый ветер. Можно было бы начать стихотворение:
Ветер свистел, пока я не вырвал
Свисток у него…
Вайнтрауб прислал в письме полные тревоги стихи Броневского. Только успеет ли набатный голос поэта-трибуна разбудить бдительность народа, усыпленную великодержавными, клерикальными и профашистскими колыбельными о единстве (которого никогда не было), о полной готовности (только не к обороне, а к новым расправам с рабочими и крестьянами) и дружбе… с фашистской Германией.
29 июля
Набросал черновик письма Вайнтраубу:
«Дорогой друже! Я получил Ваше письмо, за которое искренне Вам благодарен,— оно принесло в мой глухой уголок глоток воздуха. Последние вести от друзей из Вильно и провинции полны ропота и жалоб на жизнь. Одни — не имеют возможности писать, потому что мешают непрерывные визиты ангелов-хранителей, другие — болеют после Березы, третьи — не могут найти выхода из нужды и несчастий. И все-таки, несмотря на все это, осенью думаем взяться за издание своего журнала. Недавно из тюрьмы вышли два наших поэта. Итак, прибыло пополнение… Не знаю, правда, удастся ли мне нынешним летом выехать в Вильно и найду ли я там какую-нибудь работу. Слышал, что в «Вядомостях литерацких» была заметка Станислава Бруя о моем авторском вечере. Он, говорят, причесал меня под Есенина. С нетерпением жду последнего номера «Сигналов». Предыдущие номера получил. Спасибо. В газете «Наруд и паньство» (№№ 23-24) прочел дилетантскую статью П. Ластовки о нашей поэзии, а немного раньше — очень хорошие переводы стихов, сделанные Вами и Яворским. Еще не знаю, как обстоит дело с четвертым номером «Колосьев», посвященным польской литературе. Надеюсь, что, когда приеду в Вильно, нам удастся выпустить такой же номер «Белорусской летописи». Сегодня пошлю письмо Янке Шутовичу и попрошу его выслать Вам годовые комплекты «Колосьев». Боюсь, что не успею вовремя написать для «Сигналов» статью о современной белорусской литературе: все эти дни не выпускаю косы из рук. Вместе с письмом посылаю Вам подстрочники басен…»
30 июля
Вчера проходил мимо слободского кладбища. Оно напоминает громадный каменный завал памятников-валунов. Склон горы, как оспой, изрыт картофельными ямами. Ночью тут можно голову сломать. На старой сосне, что недалеко от могилы дядьки Тихона, гнездятся аисты. Хорошее они себе выбрали местечко!
Вечером долго сидел над стихотворением о родном языке. Родной язык! Он дается человеку вместе с сердцем при его появлении на свет. И по тому, как звучит твой язык, твоя песня, можно почувствовать, как живет народ.
А стихотворение не получилось, хотя, кажется, я продумал его до последней точки. Пришлось отложить. Когда-нибудь в другой раз вернусь к этой важной теме — чем больше по своему значению тема, тем более глубокого решения она требует. Кажется, это Виткевич говорил, что хорошо написанная капустная голова выше плохо написанной головы Христа.
Переписываю продолжение своего «Силаша».
2 августа
Наш сосед Захарка Колбун привез с последней ярмарки целый мешок новостей про войну, которая должна начаться на этой неделе. (У нас всегда каждому событию назначают точную дату, как-то даже конец света был назначен на Спаса, за два часа до восхода солнца.)
Захарка — интересный человек. Век свой он прожил в постоянной надежде на лучшую жизнь, а ту, что выпала на его долю,— и голодную, и холодную, и бесприютную — словно бы совсем и не считал своей жизнью, а так чем-то, только по какой-то ошибке ему доставшимся. За последний год он заметно осунулся, постарел. Быстро у нас тут стареют люди, только сосны в бору с годами подымаются все выше и становятся все более и более могучими…
Уже второй год в западнобелорусской литературе царит смерти подобная тишина. Прекратилась борьба за качество, за идейность. Ни атак, ни фронтов, просто так. Каждый, словно улитка, забрался в свою раковину и живет отдельной жизнью. Мы даже не заметили, как пролегла между людьми граница недоверия,— теперь перейти ее труднее, чем ту, что огорожена колючей проволокой, обставлена сторожевыми вышками; и разрослась на несусветной лжи и демагогии вражеская пропаганда, которая почти не встречает отпора. А если и встречает, то с опозданием. А за это время нарастают пласты нового вранья. Как недостает нам трибуны, чтобы все поставить на свое место, чтобы, как прежде, с нами вынуждены были считаться! Хорошо еще, что никак не удается забить радиопередачи из Минска,— их слушают не только крестьяне, но и осадники, и государственные служащие, и военные. Недаром правительственные круги упорно пытаются заглушить этот голос с востока. За слушание радиопередач из Минска полиция уже многих штрафовала, судила, высылала в западные воеводства.