— Слушай, а ты почему не ушел со своими подонками? — круто спросил его Валетанчич. — Кто разрешил тебе остаться?
Штраусу захотелось закричать от обиды, но он промолчал, только покраснел, как школьник перед учителем. Он продолжал на глазах стариться, плечи опустились, руки вытянулись по швам, и он уже смахивал на рекрута, впервые увидевшего офицера.
— Камрад подпоручик, позвольте мне поблагодарить вас: вы так гуманно отнеслись к моим солдатам. Когда я принял решение сдать вам батальон, многие боялись, что вы их расстреляете.
— Твоих солдат я пощадил, но тебя во всяком случае придется расстрелять, — рассвирепел Марко.
Штраус увидел его глаза, налитые злобой, и онемел. Почувствовал, как на миг в нем погас огонь жизни, понял, что наступил критический момент. Казалось, что земля под ним вогнулась и он очутился в глубокой яме, из которой нет выхода. Бесконечно долго тянулась эта минута: всякие мысли вереницей проносились в голове, отдаваясь резкой болью во всем теле. В душе была холодная пустота, ничего больше, и из этой пустоты, как из тумана, все-таки возродилась зыбкая надежда. Ему вдруг захотелось поспорить с партизанским командиром. Штраус весь зарделся, лоб покрылся испариной.
— Ваша воля, камрад. Вы можете меня расстрелять, но я продолжаю верить, что вы этого не сделаете. У вас рука не поднимется убить безоружного солдата.
— Ты плохо меня знаешь! Я могу убить и своего брата, если он встанет против меня.
— Конечно, — сказал Штраус, всеми силами стараясь подавить в себе дрожь. — Если брат идет против… согласен… и хотел просить вас: примите меня в партизаны. Клянусь, что буду честно бороться…
— Ты слишком многого захотел. — Марко минуту помолчал, что-то обдумывая, потом сказал: — Если я оставлю тебя в роте, ты все равно, пройдя через оставшиеся бои, не смоешь с себя всей грязи. Она у вас, у немцев, проникла так глубоко, что вас очень долго надо скоблить изнутри.
— Вы правы, камрад! Немцы в этой войне опозорились как никогда, и свой позор им будет трудно смыть. Но я же вам говорю: я не немец, я австриец. Можете поверить мне. И потом… не надо всех немцев считать фашистами. Это было бы глубокой ошибкой…
Штраус умолк. Потом пошел за партизанами молча, понурив голову, жалкий и ничтожный. Он был похож на утопающего, ищущего ту соломинку, за которую можно было бы уцепиться и выплыть на поверхность, но такой соломинки он не находил. Штраус взглянул на Ранку. Она шла в колонне и на него не смотрела. Колонна стала спускаться по склону горы. Все эти горы походили одна на другую. Светило солнце, и было тепло, намного теплее, чем в Австрии в это время. Штраус шел опустошенный, старался ни о чем не думать. Впереди слышался гул фронта. В нескольких местах склон горы перерезали траншеи. После отхода с хутора Грофовия его батальон должен был здесь занять оборону. То тут, то там торчали колпаки бетонных огневых точек. Их не успели занять подразделения из резерва фронта, и они стояли на фоне голых веток как памятники на заброшенном кладбище.
— Дальше надо идти осторожно, — предупредил Штраус. — Вся долина заминирована.
Валетанчич приказал роте остановиться.
— Ты уверен, что долина заминирована?
— Да, камрад. Минные поля обозначены на карте. Она там, в сумке, — можете проверить. Здесь мой батальон должен был занять оборону после отхода на вторую позицию.
— В таком случае ты пойдешь впереди.
Они взглянули друг на друга, потом посмотрели на долину. Обоим было известно, что значит идти впереди колонны через минные поля.
— Спасибо за доверие, — сказал Штраус, скупо улыбаясь.
Валетанчич тоже улыбнулся. Он снова взглянул на долину. На северной стороне раздалось несколько взрывов. Марко подумал о тех, кто успел подорваться на минах. Стоя на пригорке, он еще раз окинул взглядом местность: голая, унылая, она таила в себе смертельную опасность. Колонна роты вытягивалась в тонкую цепочку и спускалась в низину. Впереди шел Штраус, а за ним Чаруга с пулеметом. Его ствол почти упирался в спину австрийца. А тот шел осторожно, будто ступал по битому стеклу и боялся порезать ноги. Дышал глубоко и напряженно, чувствуя, как страх пульсирует в глубине его существа. Страх медленно нарастал и захлестывал каждую частицу тела. Только бы не запутаться, не сбиться. Один неверный шаг мог стоить не одной жизни. Только сейчас Штраус оценил добросовестный труд своих солдат. Минное поле было довольно широким, а проход в нем очень узким. Он был обозначен белыми колышками, торчавшими из земли сантиметров на десять. Когда колышки кончились, Штраус остановился и с облегчением вытер вспотевший лоб.