— Эй ты, уберись с дороги, — сказал ему Чаруга. — У нас нет времени прохлаждаться.
Штраус поднял голову и теперь впервые посмотрел на пулеметчика.
— Извините! — Штраус смутился. — Впереди, после траншеи, должно быть еще одно минное поле, — сказал он, — но я не знаю его расположения. Оно поставлено саперами и держалось в тайне от полевых частей.
— Это неважно, кем оно поставлено, все равно мы должны его пройти, — сказал пулеметчик. — Не будем же мы из-за какого-то минного поля срывать наступление.
— Конечно, не будем…
Они держались все время вместе. Штраус был неплохим солдатом и безошибочно нащупывал безопасную дорогу. Ему не хотелось подорваться на минах, установленных его армией. «Если суждено погибнуть, надо устроить это в другом месте и при других обстоятельствах», — думал он.
Когда колонна вышла из опасной зоны и пошла вдоль опушки обгорелого леса, Штраус увидел могильные холмики, уже размытые дождями, и вспомнил: дней двадцать назад, когда его батальон находился в резерве дивизии, на них напали партизаны. Передний край обороны был вынесен далеко вперед, и они выставили небольшое охранение. Партизаны подкрались к батальону незаметно. Они появились на рассвете, когда все крепко спали. Штрауса разбудили взрывы гранат и трескотня автоматов. И пока он натягивал сапоги, а потом искал в темноте оружие, стрельба и крики совсем приблизились. Он выскочил из своей палатки в туман, как в молочный кисель. Голоса нападающих слышались совсем близко. В воздухе пахло селитрой и грозой. Капитан растерялся и сперва не знал, в какую сторону следует бежать. Мимо пронеслось несколько черных теней, похожих на привидения, и он кинулся за ними. От тумана его лицо сразу сделалось влажным. Ноги тонули в грязи, словно в вате. Кое-где, упав плашмя, его солдаты пытались оказать сопротивление, но партизаны гранатами заставляли их отходить. Штраус только недавно прибыл сюда и еще не знал, как вести себя в подобной ситуации. В этой стране никогда никто не знал, как себя вести. Партизаны нагоняли на немецких офицеров ужасающий страх. Штраус в ту ночь понял, что ему здесь тоже долго не продержаться. Многих из его знакомых по африканскому фронту перевели в эту страну, и почти никто из них не уцелел. Эти горцы охотились за вражескими офицерами, как за жемчугом. В ту роковую ночь его батальон потерял больше двадцати солдат и троих офицеров.
Штраус повернулся к Чаруге, хотел спросить, не был ли он в ту ночь здесь, но вовремя спохватился. У Чаруги черные густые брови наседали на самые глаза, и от этого он казался мрачным, угрюмым. «С таким человеком нужно быть предельно осторожным, — подумал Георг Штраус, — ему ничего не стоит пристукнуть бывшего противника…»
Во второй половине дня, когда рота действовала уже в составе всего батальона, когда партизаны перешли долину и стали подходить к новому горному массиву, их обстреляли с ближних высот. В первую минуту Штраус растерялся, не зная, что ему предпринять. Он замечал, что один из партизан все время не спускает с него глаз, но делал вид, будто ничего не видит. Служба в немецкой армии научила его ничего не замечать. В эти минуты он чувствовал себя бездомной собакой, приставшей к чужим, непонятным людям. Рота поднялась и побежала в атаку. Штраус побежал тоже. В первом занятом партизанами окопе ему на глаза попался брошенный карабин, но он побоялся поднять его, чтобы не навлечь на себя подозрение. Потом было еще несколько убитых солдат, и оружие лежало возле них.
После первой атаки последовала еще одна, потом еще одна, и австриец удивлялся, как эти люди выдерживают такой темп наступления. Он испытывал голод и усталость. Голод на него действовал страшнее усталости. Желудок скручивала судорога. Утром, когда ему принесли завтрак, партизаны подняли стрельбу, и теперь он старался припомнить, что было подано на завтрак. В последнее время их кормили отвратительно. Хлеб был наполовину с опилками и застревал в горле. Ему хотелось узнать, чем кормят партизан, но уже приближался вечер, а им ничего не приносили. Занятый мыслью о еде, Штраус сразу и не заметил, когда на горизонте показались два танка. Это были легкие немецкие танки из танкового батальона дивизии. Они разворачивались для контратаки. Георг вспомнил, что минуты три назад в осыпавшейся траншее он видел брошенный фаустпатрон, и побежал назад. Оружие оказалось исправным и заряженным. Немного в стороне лежало еще два снаряда. Счистив с них крошево земли, австриец вернулся назад и занял место в цепи партизан. Танки успели приблизиться метров на двести. Вслед за ними двигалась жидкая цепь пехоты. Увидев солдат, Штраус вспомнил: сюда на случай отступления должен был отойти второй батальон десятого Бранденбургского полка из дивизии «Принц Евгений». Этим батальоном командовал баварец, награжденный двумя Железными крестами за героизм, проявленный в боях с партизанами. В Югославии он воевал больше двух лет и успел заработать два чина — капитана, а потом и майора. В десятом Бранденбургском полку служили исключительно арийцы, но в последнее время сюда стали направлять «всякий сброд», и в офицерской среде создалась невыносимая атмосфера. Между Штраусом и баварцем с первого дня выросла стена отчужденности, и она, эта стена, с каждым днем становилась все более ощутимой. А дней пять назад, когда партизаны ночью прорвали оборону полка в двух местах и отбросили их на запасные позиции, баварец стал в этой неудаче обвинять офицеров неарийского происхождения, назвал их предателями. Призывал убрать их из полка и предать военно-полевому суду. Гестапо завело на Штрауса дело, но не успело закончить расследование. И теперь Штраусу очень хотелось насолить баварцу. Эти танки принадлежали его батальону, и, если их партизаны спалят, командиру батальона обязательно достанется за то, что оставил их без надежного прикрытия. Штраус прекрасно знал, как в армии, которую он бросил, строго взыскивали за такие вещи.