Недалеко от конюшни стоял часовой. С переднего края доносилась стрельба. Штраус остановился и прислушался. Ему ни о чем не хотелось думать.
Голова была пустой, словно из нее вытекли все мозги.
— Что, не спится? — спросил часовой.
Штраус покачал головой. Одежда на нем была влажной, а на улице свежо, и он поеживался, как на морозе.
— На месте командира я бы часовыми назначал в первую очередь тех, кому не спится…
— У меня разболелось плечо, — пояснил Штраус. — Днем меня ранило.
— Извини, я не знал, что тебя ранило. — Это был молодой боец, совсем недавно мобилизованный в армию. — Отчего ты не пойдешь в лазарет?
Штраус промолчал. Он и сам удивлялся, почему не пошел в лазарет. Может, поддался общему энтузиазму. Люди и с более серьезными ранами оставались в роте.
— Георг, правда, что ты немец? — после небольшого молчания спросил часовой.
— Нет, я австриец, — ответил Штраус без охоты.
— Но ты служил в немецкой армии?
— Служил.
— Говорят, был офицером?.. Как же это ты? Как посмотришь — на вид вроде порядочный человек, а пошел служить фашистам… Этого я не понимаю.
— Выхода другого не было. — Голос у Штрауса был совсем вялым.
— Как так — не было выхода? Разве там, в Австрии, нет гор? Можно же было уйти в горы, организовать партизанский отряд, как наши люди делали, когда вы нас оккупировали. Вот уж кому-кому, а швабам вонючим никогда бы не стал служить. Мой отец два года был в четниках, но это хоть и враги народа, но все же свои люди.
— Все враги одинаковые — что свои, что чужие, — сказал Штраус.
— Ну, ничего подобного, — возразил боец. — Свои есть свои, а чужие остаются чужими. В Южной Сербии, откуда я родом, оккупантами были болгарские фашисты, так четникам и не снились такие варварства, какие вытворяли те ублюдки. Моя сестра симпатизировала партизанам, оккупанты схватили ее, привязали к скирде соломы и подожгли. Ты, наверное, тоже такие экзекуции устраивал нашим людям?
— Я воевал на африканском фронте, потом в Италии.
— В Италии вы были своими людьми.
— Итальянцы тоже немцев не любят!
— Удивительно! Они же были союзниками, как мы с русскими. Как это можно не любить союзников?
— Можешь мне поверить.
— Я тебе верю. Ты старше меня, и я тебе верю. Ты, наверное, очень образованный.
— До войны я работал инженером…
— После войны тоже будешь инженером?
— Может быть. Конечно, буду.
— Жаль, что тебя ранило под самый конец войны. Может, я могу тебе чем-нибудь помочь?
— Нет, никакой помощи мне не нужно… Если бы у тебя нашлось хоть немного табака…
— Нет у меня табака. Я некурящий.
— Жаль…
Штраус ощупал раненое плечо и поморщился от боли.
— Если у тебя так болит рана, ты должен пойти в лазарет, — посоветовал ему часовой.
— Да, я так и сделаю, — ответил Штраус, хотя уже точно знал, что в лазарет не пойдет.
Он решил побродить по селу в надежде встретить кого-нибудь из крестьян. У них всегда имелся табак. Хлеба могло и не быть, но табак всегда находили.
— Георг, послушай, напрасно ты идешь без оружия! — крикнул ему вслед часовой. — Наш взводный приказал никого никуда без оружия не отпускать. Всякое может случиться.
— Ничего со мной не случится, — ответил тот. — Я только схожу в лазарет, перевяжусь и вернусь обратно.
Он отошел еще на несколько метров, потом решил, что без пароля ходить ночью еще опаснее, чем без оружия, и вернулся назад спросить у новобранца пароль.
— Разглашать пароль часовому запрещено, — ответил боец.
— Но ты же знаешь, что я иду в лазарет. Кругом стоят часовые, меня могут задержать.
Боец минуту колебался.
— Понимаешь, мне его не жалко тебе сказать, но взводный строго наказывал держать в секрете… Лазаревич, не любит, когда его не слушаются… Если не станешь болтать, так я скажу…
С паролем Штраус почувствовал себя увереннее. Он сперва шел медленно, потом незаметно прибавил шаг. Небо разъяснилось, тучи разошлись, и луна светила ярко. Лужи на дороге блестели, словно были покрыты тонкой коркой льда. Опасаясь, что его остановят часовые, он шагал осторожно, напряженно прислушивался к звукам и слышал, как пульсирует кровь в висках. Лоб его пылал, кажется, у него нешуточно подскочила температура. Он уходил все дальше в ночь…
С приближением утра на переднем крае стрельба усилилась. Осветительные ракеты все чаще расписывали небо. Изредка тяжелые снаряды залетали и рвались на окраине деревни.