Лабуд протянул ему сигарету и улыбнулся.
— Я тоже вижу, что ждать какого-либо расфранченного выпускника академии не приходится. А что делать?
— Поступай так же, как делаем мы с командиром, — с удовольствием выпуская дым через нос, ответил Шумадинец.
— Вы имеете право назначать на должности. Кроме того, у вас есть выбор.
Комиссар провел рукой по седым волосам, поправляя прическу.
— Посмотри на него, — вмешался в разговор командир отряда. — У нас есть выбор! Где он? Да еще несколько таких дней, и у нас вообще резервов не останется. Разве не видишь, сколько опытных бойцов гибнет, а молодые медленно созревают.
Командир встал, застегнул куртку, взял винтовку и, уже готовый выйти, сказал:
— Ты на сегодня в лучшем положении, чем другие, тебе грех жаловаться.
— С чего ты взял, что я в лучшем положении? Разве не из моей роты взяли пятерых лучших бойцов командирами взводов в другие роты?
— И еще возьмем. Почему Зечевича не выдвигаешь? Насколько я знаю, он служил в армии и в партизанах прошел уже хорошую школу. Или этот твой студент, Лолич?
— Влада Зечевич беспартийный.
— Что вам мешает принять его в партию? Мы ведь говорили об этом много раз, — сказал комиссар.
— Он говорит, что еще не готов в партию. И взвод не хочет принимать, дескать, образования необходимого не имеет.
— Зато у него природный талант. Если будет отказываться, пошли его ко мне. Кстати, у тебя ведь тоже нет среднего образования?
— Имею четыре класса начальной школы и шесть месяцев университета в тюремной камере, — ответил Лабуд. — Плюс пять лет подпольной партийной работы.
— С таким образованием в партизанском войске можно бригадой командовать, — заметил Шумадинец.
— Правильно, комиссар, — поддержал его командир отряда. — Послушайте, кажется, немцы проснулись. Пора расходиться по ротам.
Когда Лабуд и командир отряда вышли с мельницы, на высоте стали рваться гранаты. Небо на востоке светлело. Наступал новый день, полный тревоги и неизвестности. Беженцы, напуганные огнем орудий и минометов, поспешно гасили костры, собирали свои жалкие пожитки и уходили на север, в сторону леса. У костра, где Лабуд минут двадцать назад пил кофе, сидела лишь женщина, склонившаяся над больным ребенком, завернутым в отцовскую шинель.
Высота за несколько минут превратилась в кипящий гейзер. Воздух наполнился смрадом порохового дыма. Канонада становилась все сильнее, но немцы еще не переходили в атаку.
Лучи солнца, поднявшегося из-за горизонта, терялись в густом дыму. Лес, едва пришедший в себя за время ночной тишины, вновь задышал тяжело, как взбесившийся океан, принимая на себя грохот разрывов снарядов и свист пуль. На возвышении около лесочка лежал Зечевич, прильнув к ручному пулемету. Лабуд взглянул в его сторону и поразился выражению лица Зечевича, которое одновременно было и напряженным и оживленным.
— Молодец, Влада, что вовремя вернулся, — сказал Лабуд, опускаясь на бруствер окопа.
— Неужели подумал, что я могу не вернуться? — Он резко повернулся к Лабуду, и лицо его приняло обиженное выражение.
— Да нет, что ты! Я верю тебе. Решил предложить тебе взвод. Об этом я уже договорился с комиссаром.
Зечевич грустно улыбнулся.
— Милан, я просил не заводить об этом разговор.
— Очень жаль, Влада, — после небольшой паузы произнес Лабуд, а затем продолжил: — Тогда бери отделение Лолича, а он станет командиром взвода.
Зечевич задумался.
— Раз ты так навалился, ладно, согласен. Но ты же знаешь, что я всегда предпочитал не отвечать за других, — нервозно подчеркнул он.
Влада глубоко вздохнул и, как рассердившееся дитя, опустил глаза и низко наклонил голову. Лабуд видел, как у него подергивались скулы, хотел было сказать ему что-то, но передумал. Видно, у Влады был неприятный разговор с женой. Всякий раз после встречи с Еленой Влада долго ходил сам не свой, хотя вообще-то он отличался уравновешенностью.
— Если не выдержим атаки немцев, я дам сигнал к отступлению, — сказал Лабуд.
— Может быть, до этого дело не дойдет? Сегодня их огонь заметно слабее, чем был вчера.
Лабуд кивнул в знак согласия и поспешил на другой фланг. Над его головой взвизгивали пули, секли ветки на деревьях и вместе с ними падали на землю. Бойцы лежали в неглубоких окопах или просто на земле в естественных выемках, укрывались за деревьями.
Стрельба усиливалась. Со стороны Дучинских рудников начали бить минометы. Заговорили автоматы. Они тявкали, как испуганные лисицы. Небо очистилось от облаков, и лишь хлопья порохового дыма ползли над землей. Со стороны Космая светило солнце, и каждый его луч рассыпался на мириады искр в холодных кристаллах белого инея. Солнце, похожее на торжественный факел, пламенело и окрашивало землю в красноватые тона. Ветки деревьев слезились таявшим инеем. Одна капля упала Маричу на щеку и заставила его очнуться. Он зашевелился, протер глаза. Ему показалось, что он спал долго, так как с трудом приходил в себя. Вдруг он увидел, что из леса на той стороне реки показалась цепь немецких солдат. Они двигались ускоренным шагом. Солнечные лучи ярко вспыхивали на металлических частях их снаряжения, на касках и автоматах.