— Влада, смотри, идут! — воскликнул Марич несколько испуганно. — Чего ждешь? Сейчас самая пора ударить из пулемета.
— Отсюда мы их больше напугаем, — ответил Влада, не отрывая глаз от немцев. — Пусть подойдут поближе.
— Они и так недалеко.
Всегда, завидев противника, Марич сначала ощущал страх. Но как только враг приближался на расстояние броска гранаты, страх у юноши проходил, и он не мог объяснить, почему так получалось. «Почему Влада медлит, почему все наши молчат?» — беспокоился Марич. Указательный палец, который он держал на спусковом крючке, дрожал.
Немцы уже перешли через речку, и условной границы между ними и партизанами больше не существовало. Теперь их разделяло открытое пространство метров в двести, не более. Марич кипел от возбуждения. Прямо на него шел высокий сухопарый немец с ручным пулеметом на изготовку. Он делал короткие остановки и, не целясь, стрелял небольшими очередями. Разрывные пули с треском взрывались в кроне деревьев.
— Влада, не трогай пулеметчика, я беру его на себя, — тихо произнес Марич и только сейчас заметил, что у него стучат зубы. Ему нестерпимо хотелось выстрелить, возможно; чтобы прогнать страх.
— Хорошо, только смотри не промахнись… Гранаты приготовь, — кратко приказал Зечевич. — Боеприпасы береги. Каждая пуля должна пойти в цель.
Солнце светило немцам в глаза. Марич отчетливо видел их лица. Ему казалось, что они усмехаются. «Думают ли они о смерти? Присущи ли им человеческие чувства? Какая сила поднимает их и бросает в атаку на людей, которые не сделали им ничего плохого? Плачут ли их матери, когда получают извещения о гибели сыновей?» Марич не мог себе этого представить. Иногда он вообще сомневался в том, есть ли у фашистов матери, родственники, родной дом. Они казались ему сродни животным, которые безразличны к своей жизни, не несут в сердцах ни любви, ни жалости, двигаются, словно заведенные машины, до тех пор, пока не лопается пружина, толкающая их вперед. Увлекшись своими мыслями, Марич упустил момент, когда Зечевич открыл огонь из ручного пулемета. На мгновение ему вдруг показалось, что он видит перед собой киноэкран, с которого молниеносно исчезают действующие лица. Он не сразу сообразил, что это падают скошенные пулями фашисты. Они словно проваливались в некую пропасть. Первая пуля Марича прошла мимо, но после второго выстрела он увидел, что попал: длинный немец дернулся вперед, затем остановился и будто сломался пополам. Неестественно вскинув одну руку вверх; а другой словно выискивая, на что бы опереться, немец медленно опустился на землю. Затем еще один солдат выронил из рук винтовку и, шатаясь, подался назад, запрокинув вверх голову. Но оставшиеся в живых не остановились, а даже ускорили шаг.
— Гранаты бросай, гранаты! — крикнул Зечевич, когда немцы были так близко, что можно было различить их лица.
Одновременно прозвучало несколько взрывов. Клубы дыма окутали немецкую цепь, и она дрогнула.
Эхо разрывов гранат еще не умерло в ущельях и оврагах, когда Марич, охваченный азартом боя, рванулся вперед. Страха у него больше не было, как не было для него и его самого. Земля мелькнула у него под ногами, а его голос, воскликнувший: «Вперед, товарищи, в атаку!» — показался ему чужим и незнакомым. И он сам подчинился этому призыву, не думая о том, где и когда надо будет остановиться. Топот быстрых тяжелых ног за спиной подхлестывал и воодушевлял его. Он не видел Зечевича, но чувствовал, что тот рядом. Справа около куста акации мелькнул Космаец с высоко поднятой винтовкой. Добежав до речки, он остановился, а затем перемахнул через нее и помчался к небольшому лесочку, утопавшему в розоватом свете осеннего солнца.
Марич, заметив вдали немца, скользнул на колено и начал прицеливаться, выискивая момент, чтобы наверняка поразить врага. Целился он слишком долго и не успел нажать на спусковой крючок, как ощутил острый удар в шею. Кровь брызнула на подбородок, полилась на грудь теплой тошнотворной массой. Марича охватил внезапный холод, но ему не было страшно. Он прижал ладонь к ране на шее и определил на ощупь, что она была небольшой и скорее походила на ссадину.