Около небольшого ручейка сидел на камне Пейя Лолич и примерял желтые альпийские ботинки.
— Ты не видел Владу? — спросила Гордана, остановившись около Лолича.
Он поднял голову и улыбнулся.
— Зачем тебе Влада, если есть я?
— Мне не до шуток. Мне нужна его помощь.
— Разве я не могу его заменить? Прикажи только, все сделаю.
Гордана с сомнением покачала головой.
— В этом деле ты едва ли был бы полезен. Лабуд тебя не послушает, а с Владой они старые товарищи… Лабуд тяжело ранен. Пока я нашла его я перевязала, он потерял много крови…
— Ты хочешь, чтобы мы дали ему свою кровь?
— Нет, это пока не требуется, но надо уговорить его пойти в лазарет.
— С удовольствием помог бы тебе в этом, но сомневаюсь в успехе. Всем известно его упрямство.
— О каком упрямстве можно говорить, когда речь идет о жизни человека? Вы с Владой должны его уговорить.
Лолич помолчал некоторое время.
— По-моему, — сказал он, — всех раненых надо из отряда убрать. Они только мешают. Но я не знаю, куда можно было бы их отправить. Поблизости нет ни одного нашего госпиталя. В Посавине немцы захватили шестьдесят раненых и всех расстреляли. Госпиталь, что был на Космае, несколько дней назад эвакуирован в Рудник. Не думаешь же ты отправить его туда?
Она пожала плечами.
— Я еще не думала о том, куда можно его отправить, но я уверена, что в отряде ему оставаться нельзя: он не выдержит.
— Лабуд вынослив, как все крестьяне. Их непросто одолеть. — «Зачем я говорю ей все это? — подумал он вдруг. — Она и так без ума от него. Вот если можно было бы его куда-нибудь услать. Наверняка они больше не встретились бы, и Гордана его забыла. Все, как известно, забывается». Лолич обул ботинки и встал. — Брось ты особенно беспокоиться о нем. Чему быть — того не миновать. Послушай-ка лучше мои стихи. Из них многое поймешь.
— Что ты, Пейо, только не сейчас, — удивленная его предложением, ответила Гордана.
— Все так говорят «в другой раз», а он никогда не приходит, — грустно произнес Пейя.
— Почитаешь, когда у меня будет хорошее настроение. О любви, хорошо?
— О любви? Тебе? Это что-то новое!
— Что ж ты думаешь, я не верю в любовь?
— Любовь существует независимо от того, верим мы в нее или нет. Но когда о любви говоришь ты, я верю в нее вдвойне.
Гордана ничего ему не сказала. Она смотрела на него безразличным, отсутствующим взглядом, не пытаясь вникнуть в смысл его слов. «Как может кто-либо говорить ей о любви, когда она любит Лабуда? Только злой демон понуждает одних людей вмешиваться в чувства других!»
— Первая любовь всегда безответна, — начал Лолич, видя, что Гордана хранит молчание. — Мне тоже не везло в любви. Вижу, очень хорошо вижу, что ты безнадежно влюбилась в Лабуда, и мне тебя жаль. Я даже не мог бы сказать, люблю ли я тебя больше или жалею. Пожалуй, первое вернее. А ты…
— Прощу тебя, прекрати, — прервала его Гордана.
— Извини, если обидел, я не хотел.
«Глупый, вот глупый-то», — подумала Гордана, блуждая взглядом по лесочку, который затягивало туманом.
— Ну, мне пора, оставляю тебя в покое, тем более что и Лабуд легок на помине, — понизив голос, произнес Лолич. — Я был прав, ты беспокоилась зря. Лабуд жилистый и выносливый. Разве не правда? Смотри, каким молодцом он держится на коне!
Через несколько минут подъехал Лабуд верхом на лошади. Гордана при виде его заволновалась, но не показала виду. Не слезая с коня, Лабуд приказал, чтобы рота готовилась к маршу. Бойцы, как всегда в таких случаях, засуетились, навьючили на себя все свое походное имущество и быстро построились в колонну. Лишь Гордана осталась стоять на прежнем месте, словно не расслышала команду. Она чувствовала на себе взгляд Милана и от этого не могла поднять глаз. Щеки ее пылали. Вдруг она поняла, что Лабуд оказался здесь не случайно, что он пришел из-за нее, в надежде увидеться поскорее. От этой мысли ее сердце учащенно забилось. Когда наконец она подняла глаза, то сразу же встретилась взглядом с Лабудом.
— Я виноват перед тобой, и ты вправе на меня сердиться, — сказал он, немного согнувшись в седле. — Приношу тебе глубокие извинения.
— Ну что ты! — воскликнула Гордана и еще больше покраснела.
Он не нашел в себе силы, чтобы прямо, раз и навсегда, сказать ей: «Счастье мое, я люблю тебя». Вместо этого он еще ниже склонился в седле, взял ее руку, поднес к своим губам и поцеловал.
— Я не могу ложиться в лазарет, пойми, — тихо сказал он. — Идет война, и все мы сейчас немного сумасшедшие. Ты сама видела, сколько сегодня потеряли товарищей. Сейчас каждый боец на счету.