Свои обязанности Славка выполняла безукоризненно. Она добровольно шла на самые трудные задания, а во время остановок и отдыха первой вызывалась идти в охранение. Это было самое трудное из всех дежурств. Нелегко после трудного перехода, когда все тело ломит от усталости и требует отдыха, идти на пост.
В тот день Славка сменилась с поста после обеда. Она очень замерзла и, вернувшись в роту, сразу приникла к печке. Смертельно хотелось спать, и она чувствовала, как глаза закрываются против ее воли.
— Славка, ты не обедала? — спросил ее Зечевич, который следил за сменой часовых. — Тебе обед оставили.
Зечевич повертел головой, ища глазами Чарапича, который спал в отдалении, накрытый своей белой накидкой.
— Павле, где Славкин обед? — подойдя к Чарапичу и растолкав его, спросил Зечевич.
— Какой сейчас может быть обед? Все давно поели, — сонно ответил Чарапич. — Все, что каптенармус мне оставил, я роздал.
— Не мог каптенармус забыть, сколько у него людей на посту. Я сам напоминал ему об этом. Мне кажется, что ты хитришь.
— Влада, я совсем не голодна, — почувствовав, что может вспыхнуть ссора, негромко произнесла Славка. — Оставь его в покое. Мне бы лишь согреться и поспать.
— Нет, я этого так не оставлю, я выясню, где твоя порция, — ответил Зечевич и отправился искать каптенармуса.
Каптенармус спал в соседней комнате. Влада так громко начал его будить, что бойцы, находившиеся в комнате, испуганные, повскакивали.
— Чего ты кричишь, пожар, что ли? — протирая глаза, сердито спросил каптенармус. — Можно бы и потише. В чем дело?
— Дело в том, товарищ каптенармус, что сам ты поел, а часового оставил голодным. Как тебе не стыдно! Я доложу об этом командиру.
— Ничего не пойму. Или я сплю и не могу уразуметь, о чем ты говоришь, или ты пьян и не знаешь сам, что болтаешь. Ты знаешь, Влада, что я всегда часовым оставляю пищу в первую очередь. Пошли спросим Чарапича, что он с ней сделал.
Пока Влада разговаривал с каптенармусом, Чарапич взял карабин и вышел из помещения. Хотел ли он сбежать совсем или же намеревался отсидеться где-нибудь, пока обстановка в роте не успокоится, никто точно не знал.
Зечевич, обнаружив исчезновение Чарапича, схватил винтовку и выскочил на улицу. Следом за ним бросилось еще несколько бойцов, любителей острых ситуаций. В коридоре они едва не сбили с ног Гордану, которая, заслышав шум, вышла из своей комнаты.
Чарапич был уже довольно далеко. Ему оставалось пройти метров пятьдесят до лесной опушки, но его быстро настигли и взяли в кольцо. Бледный и растерянный, стоял он среди партизан, судорожно сжимая в руках свой карабин.
— Что вам от меня надо?! — закричал он. — Что я вам сделал? Дайте мне уйти, куда я хочу!
— Куда же ты направился, хотел бы я знать? — спросил его один из бойцов.
— А тебе какое дело? — возмутился Чарапич. — Я свободный человек и могу идти, куда хочу.
— Хорошо, мы отпустим тебя, но сначала примешь наказание, которое заслужил, — с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, угрожающе произнес Зечевич. — Коль сумел оставить товарища без обеда, умей и наказание за это принять.
— Не оставлял я никого без обеда, меня оболгали. Я взял лишь то, что мне следовало, — ответил Чарапич нервозно.
— Замолчи, враль! — крикнул подбежавший каптенармус. — Ты украл чужой паек! Разве не тебе я его оставил на сохранение? Надо тебя к комиссару отвести, пусть он сам разберется.
— Что ты пугаешь меня комиссаром? Видел я начальников и повыше. — Глаза Чарапича воровски бегали. Вдруг он взорвался: — Надоело мне голодать, не могу больше, понятно? Не верю я больше в ваши выдумки! Сколько раз комиссар обещав, что до рождества с немцами будет покончено и что придут русские. Вы все врете и живете одной ложью. Русских-то нет никаких. Немцы их столицу взяли. А я жить хочу, можете вы это донять?
На мгновение все остолбенели. Бойцам стало как-то нехорошо от слов Чарапича, а некоторые из них даже отвернулись, словно были в чем-то виноваты. Эти люди были готовы пожертвовать собою ради победы, ради торжества идеи. Но они не питали зла к тем, кто отворачивался от них и уходил из отряда. Они понимали, что не у каждого доставало мужества выдержать тяжелые испытания, добровольно пойти на смерть.