Влада долго еще говорил в том же духе, и Лабуд его не прерывал. Он понимал, что Влада нуждался в том, чтобы излить душу, оправдать свой поступок, очистить совесть. В конце концов, Зечевич неплохо тянул лямку войны и не собирался бросать ее на полдороге. Сегодняшним поступком он окончательно определил свое место в этой войне. Кроме того, он перешагнул и через ту межу, которая раньше казалась ему неодолимой, — он покинул жену. Точнее говоря, она порвала с ним. Влада узнал об этом, когда утром пришел в родное село. Он до сих пор еще не преодолел полностью того уныния, в которое его повергло это известие.
— Послушай, Милан, — обратился Влада к Лабуду в надежде, что тот поймет его состояние, — придумай мне какое-нибудь задание, чтобы я ни минуты не оставался больше в этом селе. Пошли туда, откуда мало кто назад возвращается.
Лабуд удивленно посмотрел на него.
— Ничего не понимаю. Все эти дни, что мы блуждаем по Поморавлю, мне казалось, что ты жаждал побывать дома!
— Так оно и было на самом деле. А сейчас хочу уйти отсюда как можно дальше и никогда не возвращаться. Разве ты не слышал, как поступила Елена?
— Нет.
На лице Влады мелькнуло подобие усмешки.
— Она ушла с четниками. Чамчич ее увел.
— Не может быть, это невозможно! — воскликнул Лабуд, пораженный новостью.
— Почему? В такое время всякое случается. Разве мало случаев, когда сын борется в партизанах, а отец у четников? И видят они друг друга только через прорезь прицела. Ну а жена против мужа и подавно может воевать.
Влада не ощущал к жене особой ненависти. Он привык в жизни со многим мириться. Ему казалось, что он легко перенес бы и этот удар, нанесенный в спину, если бы мог понять, что побудило Елену изменить ему с человеком, который смертельно ненавидел его и лишь выискивал удобный момент, чтобы вцепиться мертвой хваткой в его горло. Сейчас, глядя на свою жизнь с Еленой как бы со стороны, Влада подумал о том, что она похожа на встречу двух человек на железнодорожной станции, следующих разными поездами. Подошли поезда, и они поехали в разные стороны. И никто из них еще не знает, какому поезду суждено наскочить на мину и взлететь на воздух.
Лабуд предложил Владе пойти с ним на задание. Зечевич согласился без малейшего раздумья.
— На меня можешь положиться, как на самого себя, — заверил он Лабуда, когда тот изложил ему свой план. — Даже если не найдется других добровольцев, пойдем вдвоем.
Лабуд был рад видеть Зечевича вновь полным сил и уверенности в себе.
— Задание очень опасное. Наверняка можно сказать, что без потерь не обойдемся, — сказал он. — Поэтому будем брать одних добровольцев.
— Для меня лично опасность задания не имеет значения. Сейчас мне безразлично — жизнь ли, смерть ли, — заявил Влада.
— Ну, ты не прав. Я, например, не собираюсь расставаться с жизнью, я ее люблю.
— А кто ее не любит? Дураки и те боятся смерти, не желают умирать. Я говорю о другом: если придется умереть, так надо умереть достойно.
Лабуд расстался с Владой в твердой уверенности, что легко найдет добровольцев, готовых пойти с ним на виадук, тем более что требовалось их немного — человек пять, не более. Это должны были быть люди смелые, бесстрашные. Мысленно перебирая фамилии бойцов, Лабуд с удовлетворением отмечал, что большинство из них таковыми и являются. Однако на фамилии Лолич он запнулся.
Когда наступили трудные времена, Лолич как-то сразу сник. Лабуд пытался ему помочь, но безрезультатно. С лица Пейи не сходила тень страха. Слепой инстинкт самосохранения оказался у него сильнее доводов Лабуда об ответственности, лежавшей на плечах партизан, о необходимости быть готовыми пожертвовать собой ради победы революции.
— Знаешь, Милан, что я тебе скажу, — неожиданно прервал Лолич Лабуда. — Мне кажется, ты сам не веришь в то, что говоришь. — Он помолчал немного, как бы давая Милану время осмыслить услышанное им, и продолжал: — Весь твой план взрыва виадука напоминает приключенческий эпизод из плохого кинофильма. Я убежден, что тебя никто не поддержит, не говоря уже о том, чтобы пойти с тобой на это задание.
Лабуд с яростью посмотрел на него и даже приподнялся с места, словно собирался его ударить, но затем овладел собой.