— Это предательство! — Вишнич вскочил со своего места и шагнул в направлении Костича. — Это прямое предательство!
— Если бы я был предателем, то давно бы перебежал к четникам, — с крестьянской сдержанностью ответил ему Костич.
Рота Костича влилась в отряд в районе Посавины в сентябре. Тогда в ней было свыше ста человек, а сейчас из-за понесенных потерь и по другим причинам в строю осталось менее сорока. Почти все бойцы и командиры роты были из крестьян, поэтому ее так и называли — «крестьянская рота». Бойцы роты хорошо дрались, когда воевали в родных местах, но стоило отряду передислоцироваться, как боеспособность роты заметно падала. В настоящее время в роте господствовало мнение, что в создавшихся условиях избежать полного разгрома можно, лишь распустив отряд до весны. Так считали даже некоторые коммунисты. Почти каждую ночь из роты кто-нибудь исчезал вместе со своей семьей. Правда, потом, как правило, их находили на дорогах мертвыми.
— Всех женщин и стариков надо от отряда отделить, — твердо стоял на своем Джордже. — Они связывают нас по рукам и ногам. Из-за них мы несем неоправданные потери. А если Костичу женина юбка дороже судьбы отряда, пусть отправляется, куда желает. Он и ему подобные только мешают нашей борьбе и революции.
Атмосфера накалялась. Вишнич страстно доказывал свою правоту. Костич недовольно смотрел на него, не зная, что сказать в ответ, и лишь презрительно усмехался. Жизнь приучила его держать язык за зубами. По характеру он был упрямым и редко менял свое мнение.
В самый критический момент спора из темноты раздался голос Лолича. Он говорил от имени двенадцатой роты как ее временный командир. Эта рота была самой сильной в отряде, и с мнением ее представителя нельзя было не считаться.
— Среди беженцев у меня лично нет никого, — начал он развязным тоном, — поэтому мне безразлично, оставите вы их при себе или прогоните. Тем не менее должен сказать, что, по моему мнению, от них надо избавиться. Но я не согласен и с Джордже насчет отступления. Двенадцатая рота не хочет отсюда отступать.
Заявление Лолича вызвало замешательство среди присутствовавших на совещании. Раздались разноречивые возгласы, стало шумно.
— Вы должны принять во внимание, — Лолич начал объяснять причину своего решения, — что Лабуд с группой выполняет ответственное задание. — В действительности Лолич думал лишь о Гордане. — И мы не имеем возможности известить их о том, что уходим отсюда. Следовательно, когда Лабуд вернется, то попадет прямо в руки четников. Поэтому двенадцатая рота до возвращения Лабуда никуда не пойдет.
Большинство было согласно с Лоличем. Люди тешили себя иллюзией, что положение еще не такое опасное, каким оно видится комиссару, и что Вишнич преувеличивает, когда пугает катастрофой. В то время у партизан ни комиссары, ни командиры не имели права единолично принимать решения. Все важные вопросы решались голосованием. Шумадинец был бессилен что-либо изменить, и поэтому ему часто приходилось идти на компромисс, поступать не так, как он считал правильным. Однако сейчас, когда опасность, нависшая над отрядом, была особенно велика, он подумал было о том, чтобы нарушить решение, принятое совещанием, и взять всю ответственность за судьбу отряда на себя. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что его действия могут еще больше усложнить ситуацию, вызвать озлобление и расколов отряде, подорвать доверие бойцов и командиров к комиссару отряда. «Будь что будет, — решил он. — Если суждено умереть, надо умереть, сохранив честь и достоинство в глазах товарищей. Но мы так просто не отдадим свои жизни, будем бороться до последней капли крови!»
Шумадинец распорядился принять самые тщательные меры, чтобы подготовиться к круговой обороне. Под покровом темноты роты заняли все подходы к селу, устроили засады, выслали во все стороны разведдозоры и стали ждать появления противника.
Перед рассветом еще больше похолодало. Бойцы сидели съежившись, засунув руки в рукава шинелей и курток. Каждый думал о своем. Многие размышляли о России, о русских. Они слышали из передач радио, что в России стоят сильные морозы, и удивлялись людям, которые живут и воюют в таких условиях.
«Только нас и русских немецким фашистам не удалось одолеть. Всю Европу растоптали, а на нас споткнулись!» — думал Шумадинец. Он был глубоко убежден, что в грандиозной битве победит тот, кто ведет справедливую войну, кто защищает правое дело. Он обходил роту за ротой, внимательно и неторопливо осматривал позиции, перебрасывался короткими репликами с бойцами, отдавал командирам необходимые распоряжения. Снег похрустывал под ногами. Вдали виднелся Космай, вершина которого была окружена туманной дымкой. Лес на его скатах грозно гудел под напором усиливавшегося ветра. Местные крестьяне знали, что так бывает всегда перед переменой погоды. В близлежащих селах стояла тишина. Четники ничем не выдавали своего присутствия, казалось, их совсем здесь не было. Комиссар даже засомневался в правильности своей речи на совещании. Может, он зря поднимал тревогу, может, разведчики пятой роты ошиблись в оценке сил четников и приняли за большой отряд их мелкие группы, имевшие обыкновение рыскать по селам в поисках добычи?