Лабуд повернулся в сторону Костича.
— Разве я не о деле говорю? Мы сегодня бросаем старый обычай, оставляем свои села, свой край и уходим в незнакомые места — в горы Рудник, а оттуда будем пробиваться в Санджак, на освобожденную территорию… — Лабуд на миг остановился, словно размышлял, стоит ли раскрывать все, что он думал и знал. — Мы не скоро вернемся назад, а многие из нас вообще не вернутся. Сегодня мы только начинаем новый этап нашей великой и трудной борьбы. Впереди долгий и тяжелый путь. Каждый должен твердо усвоить, что тот, кто не желает идти с нами, — тот против нас. Такова на сегодня обстановка. А тот, кто против нас, тот против своего народа, тот — предатель. И его ожидает смерть. Я говорю об этом потому, что между нами есть люди, которые не знают, как им поступить: пойти с нами или остаться. Эти трусы ставят личные интересы выше интересов нашей борьбы. В первую очередь это относится к товарищу Костичу, который хочет развалить отряд, посеять у бойцов сомнение, то есть довести отряд до гибели. Он испугался трудностей, потерял веру в победу.
— Коли так, чего с ним возиться? — крикнул кто-то из темноты. — Такого надо гнать из партии.
Получив поддержку, Лабуд еще смелее продолжал:
— Костич встал на путь предательства. Мы должны осудить его поведение, а его роту расформировать и по частям влить в другие подразделения отряда.
— Ты врешь! Все, что ты сказал, неправда. Спроси сначала моих бойцов, согласны ли они с твоими предложениями! — озлобленно крикнул Костич. — Не имеешь права самовольничать. Где ты был, когда создавалась наша рота?
— Когда отряд формировался, тебя в нем тоже не было. Так что вопрос о том, кто где был летом, ничего не меняет. Считаю дело решенным. Вы утвердили меня командиром отряда, дали мне власть, и я буду поступать исходя из обстановки и как считаю нужным для дела. Вы доверили мне свои жизни, и я сознаю свою ответственность. Если же придется отдать нам свои жизни, то я сделаю все, чтобы враг дорого заплатил нам за них, чтобы и в самую последнюю минуту мы сохранили честь и достоинство борцов за свободу. А теперь объявляю, что с рассветом идем на прорыв в направлении Кошутицы. Я пойду впереди. С собой возьму с десяток гранатометчиков, у кого рука потверже, и в качестве прикрытия несколько пулеметчиков. Не сомневаюсь, что пробьемся.
— И мы не сомневаемся! — крикнул Зечевич. — Записывай меня в передовой отряд.
После полуночи мороз усилился. Снег шел не переставая. Внизу, в долине, выли волки. «Итак, решено, — думал Зечевич, — отряд оставляет Космай». Все остальное казалось несущественным в сравнении с этим событием. Поэтому он плохо слушал выступления коммунистов, обсуждавших поведение Славки Костича, и машинально проголосовал за исключение его из партии. После собрания Зечевич вдруг обнаружил, что с удовольствием спешит вернуться в роту, которая стала для него всем: и домом и семьей. Без нее жизнь теряла смысл.
Бойцы сидели у костра, грелись, сушили одежду и обувь. Почти никто из них не спал.
— Влада, на собрании случайно не было разговора о том, дадут ли нам чего-нибудь поесть? — спросил Космаец, когда Зечевич расположился рядом с ним.
— Что ты болтаешь? — не принял шутки Влада и нахмурился. — На войне, дружище, приходится иногда потерпеть.
— Я понимаю, но что поделаешь, если есть хочется, — грустно произнес Космаец.
— Ничем не могу помочь, хлеба нет ни крошки, и вообще ничего из еды нет. — Влада почувствовал, что напрасно стал читать нотации Космайцу, и добавил участливо: — Потерпи до утра, чего-нибудь найдем, когда выберемся отсюда.
— Один бы кусочек чего-нибудь. — Космаец низко опустил голову.
Гордана, сидевшая невдалеке, вытащила из-под себя вещевой мешок и долго рылась в нем.
— Возьми! — Она протянула Космайцу кусок сахара. — Это мне на праздник дала одна старушка… Было четыре кусочка, но три я уже отдала раненым, а этот тебе, Рада.
Космаец протянул было руку, чтобы взять сахар, но тут же отдернул ее, словно обжегся.
— Нет, я не могу его взять, я же не раненый. — Он отвел глаза в сторону, чтобы побороть искушение. — Ты ведь тоже голодна, вот и съешь его сама.
— Кто тебе сказал, что я голодна? Я, правда, устала немного, и голова еще болит, но есть я не хочу.
Она взяла Космайца за руку и положила сахар ему на ладонь. Он, наверное, целую минуту смотрел на него, не зная, как поступить. Затем вынул нож, расколол сахар на мелкие кусочки и, взяв один себе, раздал товарищам.