— Отходите, я вас прикрою! — крикнул он бойцам, и в то же мгновение его ослепил свет разорвавшейся мины. Взрывной волной его перевернуло и отбросило в сторону. Ткнувшись лицом в снег, он потерял сознание.
Когда Лабуд пришел в себя, бой давно уже кончился. Небо по-прежнему было затянуто облаками, но снег прекратился. Кругом стояла тишина. Лабуд повернул голову и увидел рядом с собой нескольких раненых бойцов, сидевших около костра. Повсюду валялось оружие и снаряжение, на белом снегу выделялись кровавыми пятнами использованные бинты.
Собравшись с силами, Лабуд встал. Ноги дрожали от слабости, в голове шумело.
— Гордана, где мы находимся? Где комиссар? — спросил Лабуд. Но Гордана была занята перевязкой раненого и не слышала его вопроса.
— Комиссара больше нет, — вместо Горданы ответил Космаец. — Мы его похоронили вон у того дуба, — показал он рукой в сторону высокого дерева метрах в сорока от костра. — Эх, не увидим мы больше нашего любимого товарища Шумадинца.
Лабуд, шатаясь словно пьяный, добрел до могилы комиссара и сел на землю, обхватив голову руками. Все его существо протестовало против случившегося. Но отрицать очевидное было невозможно — отряда больше не существовало. От него осталась горстка людей, к тому же в большинстве своем раненных и контуженных. Лабуду казалось, что бойцы и командиры смотрят на него с презрением и укором, что ему больше не доверяют. Их молчание он воспринимал как осуждение.
Его приговор самому себе был скор и решителен. Лабуд вытащил из кобуры пистолет и посмотрел на него долгим взглядом как на спасителя. Темное дуло пистолета обещало освобождение от всех тягот и забот. Лабуду не было страшно — он чувствовал какое-то беспредельное опустошение. Холодный металл ткнулся в висок, и в этот же момент щелкнул курок. Звук удара спускового механизма о патрон прозвучал для Лабуда как выстрел. Но самого выстрела не последовало. Осечка! Лабуд, сохраняя самообладание, перезарядил пистолет и даже посмотрел на траекторию испорченного патрона и место его падения. Но проделывать все во второй раз ему было нелегко. Сейчас в патроннике находился последний патрон. «А если и он откажет? — пронеслось в мозгу Лабуда. — Нет, такого не бывает!»
Действительно, второй патрон был исправен, и Лабуд не понял сначала, что же произошло. Он, казалось, сделал все, как надо: поднес пистолет к виску и нажал на спуск. Прогремел выстрел, но Лабуд не ощутил ни удара, ни боли. Ему показалось, что сердце его не выдержит и разорвется. Он открыл глаза и увидел около себя Гордану. Она была бледная как полотно. В самый последний момент ей удалось отвернуть в сторону ствол его пистолета. Сейчас она смотрела на Лабуда с укором.
— Милан, разве нет другого выхода? Зачем же так?
Лабуд в сердцах бросил пистолет в снег.
— Не знаю, видно, нет, — ответил он негромко. — Зачем жить, если отряда больше нет? Ты же видишь, сколько нас осталось.
Гордана опустилась на колени и взяла его руки в свои.
— А мы разве не отряд? — спросила она со слезами на глазах. — Действительно, нас осталось мало, но это совсем не означает, что с нами покончено. Вот увидишь, отряд снова возродится… А тебя я не понимаю. Как ты мог решиться на такую глупость! Это непохоже на тебя. Ты должен жить хотя бы ради меня, ради нашей любви, если ничего другого у тебя не осталось!
— Лабуд поступил правильно, — вступил в разговор Пейя Лолич, сидевший недалеко от Лабуда, к нему спиной. — На его месте каждый сделал бы то же самое… Как хотите, но рано или поздно он свое получит. Такие вещи безнаказанно не проходят.
Гордана гневно посмотрела на Лолича, почувствовав, как у нее перехватило дыхание.
— Сколько народу погибло, и кто-то должен за это отвечать, — продолжал Лолич. — Я не знаю, кто в этом виноват, и не хочу быть никому судьей, но уверен — придет время и виновного найдут, даже если к тому времени его не будет в живых.
Лабуд посмотрел на Лолича и усмехнулся. Он не стал ничего ему говорить, так как видел его насквозь. Беспричинные обвинения Лолича пробудили Лабуда, вызвали у него желание действовать. Лабуд встал. Перед ним была жуткая картина минувшего боя. Но он снова был самим собой и знал, на кого ему следует опираться. Угрызения совести больше его не терзали — все это отошло на задний план. Сейчас надо было действовать, продолжать борьбу.