За окном пробуждалась весна, сияло солнце, было тепло, а его пробирал холод, и не было возможности согреться. Он очень любил жизнь, страстно хотел жить, но смерть была уже на лестнице. Только он сам, и никто другой, слышал ее шаги. С каждым часом она подходила к нему все ближе и ближе, уже постучалась в дверь, но он не хотел ее впускать.
— Завтра я встану, и мы пойдем в парк, — каждый вечер говорил Лабуд Гордане, которая не отходила от него ни на шаг. — И будем гулять целый день. Я нарву тебе сирени.
Она знала, что этого уже никогда не будет. Действительность опровергала иллюзию. Гордана брала его холодную руку, прижимала ее к своей груди, целовала без слов. Он устало смотрел куда-то мимо нее, словно всматривался в даль.
— Дорогая моя, помнишь ли ты?.. — начинал он тихим голосом. Это «помнишь ли» было теперь стержнем их жизни. Всего остального просто не существовало. Для них теперь все было в прошлом. Они так и говорили: «до войны», «до нашей встречи», «до нашего расставания» — и ни слова о своей жизни теперь. Сегодня, как и завтра, рисовалось им в каких-то неясных, размытых контурах. Все чаще Лабуд впадал в меланхолию и позволял себе всякие несуразности. Гордана понимала его состояние и не сердилась. Когда женщина действительно любит, она никогда не сердится на мужчину.
— Ты меня прогоняешь? Хочешь, чтобы я вернулась к нему?
— Да, тебе со мной не по пути. Нам надо расстаться.
— Значит, не любишь больше? А ведь как клялся…
Слабыми пальцами он брал ее за руку, но сжать не мог: не было сил.
— Я люблю тебя больше, чем раньше. Но одной тебе будет трудно.
Она смотрела на него нежно, с глубоким уважением и любовью.
— Я никогда не буду одна, я всегда буду с тобой. Мы не расстанемся вовек.
Лабуд смотрел на нее непонимающим взглядом.
— Отныне мы с тобой неразлучны, — после краткого молчания заговорила она проникновенным голосом. — Ты всегда будешь со мной, рядом со мной, во мне… У нас будет ребенок, и я счастлива. Я буду матерью, слышишь? Это твой ребенок, твоя кровь, твое семя. Что бы ни случилось, я воспитаю из него настоящего человека, чтобы был такой, как ты, — порядочный и смелый. Самое главное для человека — порядочность. Я ненавижу и презираю подлецов. Мне только недавно стало известно, что мой муж подлец и мерзавец. Он сам мне признался, что оболгал тебя, что написал на тебя донос, в котором все факты извратил. А после дал объявление в газете, будто ты погиб. Я так его возненавидела после этого, что не могу на него больше смотреть. И что бы ни произошло в дальнейшем, к нему я не вернусь. Буду жить ради нашего ребенка, буду жить твоей любовью. — Она говорила быстро, словно боялась не успеть сказать все, что хотела.
— Что же ты мне раньше не сказала, что у нас будет ребенок?! — потрясенный новостью, воскликнул Лабуд.
Она пожала плечами. Лабуд улыбнулся ей благодарно. Он смотрел на нее с любовью широко открытыми глазами.
Он умирал без мук и страданий, уходил из жизни незаметно и безболезненно. Перед ним отворились врата бездны, и он постепенно в нее погружался. Свет уступал место сумраку, который все больше сгущался, пока не превратился в непроглядную темень. На рассвете следующего дня сердце его остановилось. В комнате на втором этаже стало совсем тихо. Только время от времени, словно из глубин небытия, доносились тяжелые вздохи одинокой женщины. Положив голову на грудь покойного и закрыв глаза, она прощалась со всем, что у нее было с этим человеком. Все дни до похорон она ходила как в тумане, ничего не видела и не слышала. Встрепенулась лишь в последний день. На улице было солнечно и шумно. Впереди следовал черный катафалк, запряженный парой белых лошадей. Размеренный стук тяжелых подков напоминал ей шаги партизанской колонны, спускающейся с горы. Одетая в черное, она шла за гробом одна. За ней шли несколько их близких друзей, как и тогда, в ночь после поражения. Все повторялось: он — впереди, она — за ним, за нею — те, кто остался в живых. Далеко, словно в тумане, синела вершина горы, той горы, где ковалась свобода, омытая кровью. Они шли к ней. Ноги устало шагали по угловатым камням. И Гордане казалось, что звуки шагов складываются в припев песни «Пади, сила и неправда», теперь уже давно забытой. Временами ей даже казалось, что она слышит голос Лабуда. Когда уходили в Санджак, в отряде было всего несколько десятков человек. Оттуда вернулись с тысячами. Долго и трудно шли они к свету и солнцу. Сейчас, когда всюду грело солнце, а город жил новой бурной жизнью, Лабуд возвращался в свои горы, на свой Космай, возвращался в прошлое.