— Пока война закончится, ты еще успеешь вернуться в роту.
— Кто знает, может, и не успею. Конечно, не успею. Война может закончиться в любой день. Говорят же, что войны кончаются так же неожиданно, как и начинаются.
— Но эта война неожиданно не кончится. Фашисты не капитулируют до тех пор, пока не сломаешь им последний позвонок.
— Все равно, сколько бы это ни длилось, а я не хочу уходить из роты и расставаться с тобой. Ты должен это наконец понять.
Марко улыбнулся ей. У него было неплохое настроение. Они быстро продвигались вперед. Слева и справа доносилась стрельба, а его рота больше часа не встречала сопротивления. На рассвете их бригада штурмом прорвала фашистские укрепления.
Почти месяц топтались на одном месте, пока наконец не прорвались. И теперь немцы поспешно отступали. Люди подпоручика Валетанчича несколько раз их догоняли, но каждый раз стоило им подняться в атаку, как немцы сворачивали удочки и убегали. Только на хуторе Грофовия пришлось туго. Хутор располагался на двух небольших возвышенностях и был укреплен по всем правилам, обнесен колючей проволокой и траншеями. Противник здесь решил оказать сопротивление. Марко два раза пытался поднять бойцов в атаку, но каждый раз они пробегали всего несколько шагов и снова ложились, прижатые к земле сильным пулеметным огнем.
— Послушай, Марко, почему же ты не вызываешь артиллерию на помощь? — спросила его ротный комиссар. — Мне кажется, без пушек нам не удастся овладеть хутором. Видишь, как они огрызаются.
— Сейчас вся артиллерия на марше, меняет свои позиции, — ответил Марко, — и пока они установят свои пушки, пока пристреляются, мы потеряем уйму времени.
— Сколько бы мы его ни теряли, оно все же намного дешевле, чем жизнь бойцов.
Он хотел выругаться, но сдержался.
— Нет, мы еще раз должны попробовать. И в сорок втором, и в сорок третьем, и даже в сорок четвертом году мы не только хутора, но и города брали без пушек. И этот хутор возьмем.
Это было не лучшее решение, но он знал, что партизаны привыкли любое укрепление брать грудью. Со стороны хутора стрельба не прекращалась. Стоило только кому-нибудь пошевелиться, как его захлестывал дождь свинца. От сильной стрельбы солнце сделалось тускло-желтым, а горизонт заволокло серым дымом. Несколько человек было ранено. Совсем недалеко от командира роты упал, скошенный пулей, лучший пулеметчик из первого взвода, которого Валетанчич хотел назначить командиром взвода.
— Нас всех так перебьют, — с волнением сказала Ранка, — надо что-то делать.
Она с ужасом смотрела на убитого пулеметчика. За два года войны никак не могла привыкнуть к виду мертвых.
Валетанчич послал связного к артиллеристам. Он уже больше не делал попыток захватить хутор штурмом. Пришлось ждать минут тридцать, пока не подошли пушки и минометы. Снаряды и мины сперва рвались далеко за высотами, потом стали падать удачнее, и хутор Грофовия скрылся из виду за клубами дыма. Когда артиллеристы накрыли одну за другой несколько целей, ответная стрельба вдруг прекратилась.
— Друже подпоручик, швабы драпают! — закричал во весь голос пулеметчик из второго взвода Жика Прокич. Дым стал постепенно рассеиваться. — Смотрите, как они пятками себе зады отбивают. — Жика громко рассмеялся, и его смех утонул в новом залпе разрывов.
Марко короткими перебежками взобрался на холмик, где лежал Прокич. Оттуда было видно все, что творилось далеко за хутором.
— Чаруга, почему не стреляешь? — спросил подпоручик Прокича, наблюдая, как гитлеровцы поспешно отходят.
— Мне их, бедняжек, жалко, — ответил пулеметчик, оскалив крупные зубы. — У меня рука не подымается стрелять по людям, когда они убегают, даже если это швабы.
«Сукин сын, — подумал Марко, — никак не поймешь, когда он говорит правду, а когда врет». В душе Марко всегда спорил с Чаругой, но никогда на него не обижался.
— С каких это пор ты стал таким добродушным?
— Я всю жизнь таким был, ты должен бы это знать, — ответил тот.
— Вот уж не подозревал, что ты такой сердобольный.
— Тем хуже для тебя, если не знаешь своих бойцов.
— Вас слишком много, а я один, и мне распознать всех трудновато, тем более что каждый день вы меняетесь. Сегодня к вечеру, наверное, снова прибудет пополнение.
— Но я уже целый год в роте. И таких бойцов, как я, у тебя не больно много. Во всей бригаде Чаруга только один, а это кое-что значит.
— Да, скромностью ты не страдаешь.
Жику Прокича еще в школе прозвали Чаругой, по имени известного гайдука, до войны гулявшего по Шумадии. Прокич гордился этим прозвищем и носил его с таким достоинством, с каким герои носят свои награды.