И вот первичная, самая интересная часть работы подошла к концу. Перед ней остались они. Несколько десятков огромных, пухлых томов в потрескавшихся кожаных переплетах, от которых пахло плесенью и безысходностью. Домовые и бухгалтерские книги. Она вздохнула. Вот теперь начиналась самая нелюбимая часть её работы. Рутина. Томительное пролистывание тысяч страниц, исписанных бисерным, выцветшим почерком, где за бесконечными столбцами цифр — «продано десять мешков овса», «уплачено за починку кареты», «выдано жалование конюху» — нужно было отыскать крупицы действительно ценной информации. Сведения о покупке произведений искусства, о выплате гонораров художникам, о заказах у ювелиров.
Она подтянула к себе самый старый том, на обложке которого тиснением была выдавлена дата: «1688». Книга была тяжелой, как надгробная плита. Виктория раскрыла ее, и в нос ударил резкий, кислый запах старых чернил. Страницы были плотными, шершавыми, испещренными столбцами цифр и записями на старофранцузском. Она вооружилась лупой и погрузилась в монотонный мир расходов и доходов семьи Гримальди.
Час проходил за часом. Единственными звуками в библиотеке был шелест переворачиваемых страниц и тихое поскрипывание её стула.
Она была так увлечена, пытаясь разобрать имя ювелира в строке о починке серёг для какой-то «мадам Элоизы», что не сразу это почувствовала. Сначала это было лишь ощущение, будто в неподвижном воздухе библиотеки что-то изменилось. А затем она уловила лёгкий запах, абсолютно чуждый этому месту. Он не был похож ни на пыль, ни на старую бумагу, ни на лаванду из её комнаты. Это был чистый, свежий и холодный запах морской соли и влажного ветра.
Виктория замерла, подняв голову. Запах был отчетливым, он витал где-то слева от нее, у стеллажа с книгами. Она медленно обвела взглядом огромную комнату. Окна были плотно закрыты. Никаких сквозняков. До ближайшего моря отсюда, сотни километров. Запах не имел никакого логического объяснения. Он был ярким, реальным, и при этом совершенно невозможным. Она встала и сделала несколько шагов в сторону стеллажа. Запах стал слабее и через мгновение исчез, растворился без следа, оставив после себя лишь густой аромат старых книг.
Виктория постояла еще с минуту в полной тишине, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего. Показалось? Галлюцинация от усталости и концентрации? Возможно. Запах исчез, но его фантом, казалось, остался, впитавшись в её собственную память.
Виктория сидела, уставившись на страницу бухгалтерской книги, но не видела ни цифр, ни букв. Тишина библиотеки больше не была умиротворяющей. Именно поэтому она вздрогнула, когда в дверях беззвучно возник Константин. Она не слышала его шагов. Он просто материализовался в проеме, темная фигура на фоне тусклого света коридора. И выглядел он плохо. Его обычная бледность приобрела сероватый оттенок, а под глазами залегли темные круги. Он не спал. Возможно, не одну ночь.
— Доброе утро, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и буднично.
— Утро, — кивнул он и прошел к столу. Он налил себе воды из графина, который, очевидно, появился здесь до неё, и выпил залпом, словно мучимый жаждой. — Как успехи? Ночь прошла спокойно? В старых домах, знаете ли, всегда неспокойно. Трубы стонут, ветер воет в каминной трубе. Можно подумать, что здесь целый хор репетирует.
Он сказал это с долей своей обычной язвительности, но вопрос прозвучал слишком настойчиво. Это не было светской болтовней. Он за чем-то ждал её реакции.
— Ночь была тихой. Я рано легла и рано встала. Тишина здесь просто исключительная. Позволяет сосредоточиться.
— Сосредоточиться… — повторил он, медленно проведя пальцем по запотевшему графину. — Хорошо, если так. Некоторых эта тишина, наоборот, отвлекает. Начинает давить. Возникает ощущение… присутствия. Будто кто-то смотрит из-за плеча. Конечно, это просто игра воображения. Давление старых стен. Вы ничего такого не чувствовали?
Он смотрел на неё в упор. Виктория почувствовала, как холодок, не имеющий отношения к утренней прохладе, снова пробежал по спине. Он спрашивал про ощущение, которое она испытала.