— Хорошо, — медленно произнесла она, принимая его условия, но не его объяснения. — Буду считать это фольклором.
Она снова надела очки и взяла в руки документ, делая вид, что полностью поглощена работой. Но на самом деле она теперь наблюдала за ним. Он тоже вернулся к своей карте, но его плечи были напряжены, а взгляд то и дело беспокойно блуждал по комнате. Он был начеку. Виктория приняла его молчаливый ультиматум.
Работа шла медленно, но верно. Она была профессионалом и умела отключать эмоции, концентрируясь на задаче. Рутина успокаивала. Страница за страницей, столбец за столбцом. Она методично просматривала расходы семьи за год, предшествовавший смерти Габриэля. И среди бесконечных счетов за вино, корм для лошадей и новые платья для его матери, она наткнулась на аномалию. Серия регулярных, и довольно крупных, выплат некоему доктору Ланьо. Гораздо чаще, чем требовалось бы для обычных визитов. Виктория аккуратно выписала даты и суммы в свой блокнот. Еще одна нить в клубке, который становился всё более запутанным. Болезнь? Чья? Об этом в семейной переписке не было ни слова.
Когда свет за окном начал меркнуть, приобретая густой медовый оттенок, Виктория почувствовала, что стены библиотеки начинают на нее давить. Глаза устали, а в голове гудело от старинных почерков и чужих жизней. Она молча встала, и Константин, даже не подняв головы, кивнул, словно давая разрешение на перерыв.
Она вышла из дома через боковую дверь и полной грудью вдохнула холодный, влажный воздух. Сад встретил её буйством красок и запахом прелой листвы. Это было место дикой, неуправляемой красоты. Дорожки заросли мхом, чаша каменного фонтана высохла и потрескалась, а мраморные статуи нимф и сатиров покрылись зеленым налетом, отчего их лица казались скорбными. Но деревья… деревья были великолепны. Клены, дубы, рябины, все они пылали в лучах закатного солнца, словно дом сжигал себя изнутри, и этот огонь прорывался наружу через листья.
Виктория медленно пошла по одной из заросших тропинок, чувствуя, как под ногами хрустит багряный ковер. Она подошла к старой каменной скамье у пруда, поверхность которого затянула ряска. Она смотрела на дом со стороны. Из его многочисленных труб не вился дым, большинство окон были темными. Он выглядел как спящий гигант. Она подняла взгляд на окна, на то, которое, как она прикинула, принадлежало библиотеке. И на долю секунды ей показалось, что в одном из темных проемов она видит бледное лицо, смотрящее прямо на нее. Она резко моргнула, и видение исчезло. Это был всего лишь отблеск заходящего солнца на стекле. Конечно. Просто отблеск. Но она все равно поежилась и поспешила вернуться в дом.
***
Ужин прошел в совершенно иной атмосфере, чем накануне. Август не появился, и за столом втроем было тихо и почти неловко. Элизабет была безупречно вежлива, расспрашивала Викторию о предварительных результатах, о состоянии книг, о планах работы. Но за её словами чувствовалась настороженность. Константин по большей части молчал, отвечая односложно и почти не поднимая глаз от тарелки. Перемирие, заключенное за чашкой кофе, казалось, испарилось. Они снова были тремя чужими людьми, вынужденными делить трапезу. Виктория поняла, что её утренняя прямота, возможно, и разрядила обстановку между ней и Константином, но для его матери она стала сигналом тревоги. Эта посторонняя женщина видит и понимает слишком много.
Вернувшись в свою комнату, Виктория чувствовала себя выжатой до капли. Она заперла дверь на ключ, жест который вчера показался бы ей излишним, а сегодня был абсолютно необходим. Она села за письменный стол и в свете лампы разложила свои записи, пытаясь собрать воедино все события этого долгого дня.
Странный, невозможный запах утром. Изможденный вид Константина и его оговорка о «голосах». Необъяснимые выплаты доктору перед смертью Габриэля. Мираж в окне библиотеки. Напряженное молчание за ужином. Вера в призраков была уделом романтиков или шарлатанов, а Виктория не относила себя ни к тем, ни к другим. Она верила в то, что можно проверить, потрогать, проанализировать состав пигмента или возраст бумаги. Но её натренированный глаз, привыкший отличать подлинник от самой искусной подделки, видел здесь именно фальшивку. Грандиозную, мастерски исполненную, но все же фальшивку. Картина, которую ей представляли, называлась «Благородная семья в упадке». Но под верхним слоем краски, под вежливыми манерами Элизабет, усталым юмором Августа и язвительной меланхолией Константина, проступали контуры совершенно другого сюжета. А Константин… он был не эпицентром психологической бури. Он был той самой главной трещиной на полотне, через которую уже проглядывала эта пугающая, скрытая картина.