Она устало потерла глаза, взяла телефон, чтобы отправить Жанне короткий отчет о проделанной работе, своего рода якорь, напоминание о том, что за стенами этого дома существует реальный, деловой мир.
Виктория:
Жанна, добрый вечер. Коротко по первому дню. Архив огромен,
но я уже нашла несколько крайне интересных зацепок.
В частности, запись о покупке картины кисти ученика Давида, которая
считалась утерянной. Потенциально очень большая удача.
Жанна:
Вики, ты как всегда. Отправляешь тебя в пыльный склеп,
а ты через день выходишь оттуда с сокровищами. Я в тебе не сомневалась.
Как там наши отшельники? Не слишком эксцентричны?
Виктория:
Все в рамках аристократической нормы.
Но работы здесь больше, чем я думала. Думаю,
мне понадобится минимум неделя, возможно, даже две,
чтобы дать хотя бы предварительную оценку.
Жанна:
Не торопись. Время твой ресурс. Главное результат.
И постарайся все-таки высыпаться. У тебя завтра будет
уставший вид, и они решат, что ты плохо работаешь. Удачи.
Виктория отложила телефон с легкой улыбкой. Жанна была права. Нужно было спать. Она совершила вечерний ритуал, душ, стакан воды, и забралась в огромную кровать с белоснежными, хрустящими простынями. Она ожидала, что будет долго ворочаться, прокручивая в голове события дня, но усталость взяла свое. Едва её голова коснулась подушки, она провалилась в сон. И сон был странным, густым и невероятно реальным.
Она была не собой. Она сидела в углу залитой солнцем комнаты, которая одновременно была и не была библиотекой. Она была женщиной, молодой, и чувствовала на плечах тяжесть шелкового платья. Она хотела что-то сказать, но не могла издать ни звука, словно была лишь зрителем в собственном теле. Всё её внимание было приковано к мужчине, сидевшему в кресле у окна.
Он был молод, лет двадцати, с темными вьющимися волосами, спадавшими на лоб. Одетый в белоснежную рубашку с расстегнутым воротом, он с ленивой грацией позировал художнику, тому самому Жан-Батисту, энергичному молодому человеку с перепачканными краской пальцами. Молодой человек был полон жизни, что горела в его глазах на портрете, только здесь она была не застывшей, а текучей, изменчивой. Он то хмурился, то улыбался своим мыслям.
— Еще немного, месье Гримальди, — пробормотал художник, не отрываясь от холста. — Потерпите. Ваша невеста будет в восторге.
Габриэль издал тихий смешок, лишенный веселья.
— Моя невеста будет в восторге от чего угодно, что можно повесить на стену и показывать гостям. От рамки, возможно, даже больше, чем от портрета. Не старайтесь для нее, месье Морель. Старайтесь для вечности.
— Вечность слишком требовательный заказчик, — улыбнулся художник.
— Но единственный, который чего-то стоит, — Габриэль откинул голову на спинку кресла, и его взгляд устремился в окно, на осенний сад. — Они хотят запереть меня в этой раме, как птицу в золоченой клетке. Женить на деньгах, заставить управлять землями, рожать наследников. Они думают, что если напишут мой портрет, то смогут меня присвоить. Но они пишут лишь оболочку.
Он говорил тихо, обращаясь скорее к себе, чем к художнику. А Виктория-наблюдательница слушала, и сердце её сжималось от странной, не своей тоски. Она хотела подойти, коснуться его плеча, сказать что-то ободряющее, но тело её не слушалось.
— Они говорят, вы снова отказались обсуждать с отцом приданое, — осторожно заметил художник.
— Разговор о приданом, это разговор о цене моей свободы, — Габриэль снова посмотрел на художника, и в его глазах блеснула ирония. — Я предпочитаю не знать свою точную стоимость. Это портит аппетит. Рисуйте, маэстро. Рисуйте меня таким, каким я еще успею побыть, пока краски на вашем холсте не высохли.
В этот момент он повернул голову и посмотрел прямо на нее. Не на молодую женщину в шелковом платье, а сквозь нее. Прямо на Викторию. Его глаза, полные огня и меланхолии, казалось, видели ее насквозь, сквозь время, сквозь пелену сна. Он смотрел на нее с узнаванием и немой мольбой.
Виктория резко проснулась в своей кровати. В комнате было темно, но не тихо. Сердце билось тяжело, отстукивая в ушах, заглушая все остальные звуки. Сон был таким ярким… взгляд Габриэля, полный отчаяния, все еще стоял у нее перед глазами. Она заставила себя открыть глаза.