— Раз уж мы оба здесь, — начала она ровным, деловым тоном, — я хотела бы обсудить одну из своих вчерашних находок. Это довольно интересно. Я обнаружила серию регулярных выплат некоему доктору Ланье в течение полугода, предшествовавшего смерти Габриэля. Суммы значительные. Это была болезнь? В семейной переписке об этом ни слова. Мне нужно понимать, не было ли у Габриэля состояния, которое могло повлиять на его… решения. Это важно для оценки провенанса.
Она намеренно затронула самое больное место, чтобы посмотреть на его реакцию. Если он защищает тайну, он сейчас же ее остановит. Но Константин лишь устало повел плечом.
— Доктор Ланье. Кажется, он лечил мою прапрабабку от мигрени. Или это был кто-то другой. Какое это имеет значение? Это было полтора века назад. Мертвые счета, Виктория. Не тратьте на них время.
Его равнодушие было не похоже на человека, скрывающего преступление. Он не остановил ее, ему было просто скучно. Теория пошатнулась.
«Хорошо, — подумала она. — Тогда проверим вторую. Финансы».
— Возможно, вы правы. Давайте о более насущном. Та картина ученика Давида. Я бы хотела сегодня же осмотреть ее, если она еще в доме. Такие вещи нельзя оставлять без внимания. Если она подлинная, ее стоимость может покрыть значительную часть ваших… расходов. Я могла бы подготовить по ней отдельный лот для аукциона в первую очередь.
Она предложила ему быстрые, легкие деньги. Если он хочет продавать вещи «в черную» или дискредитировать ее, он должен либо увести разговор в сторону, либо обесценить ее находку. Константин посмотрел на нее так, будто она говорила о прошлогоднем снеге.
— Да, картина. Конечно. Наверное, она где-то висит. Можете поискать ее после обеда. Или завтра.
Он не ухватился за предложение. Он не заинтересовался деньгами. Он вообще не был заинтересован ни в чем, что касалось ее работы. Обе ее главные теории рассыпались. Оставалась третья, самая тревожная. Он не пытался ее обмануть. Он был одержим.
— Все это неважно, — произнес он тихо, снова сверля ее взглядом. — Счета, картины… Это все пыль. Вы не ответили на мой вопрос. Как прошла ночь?
Она снова почувствовала, как ледяная волна поднимается от живота к горлу. Он действительно был зациклен на этом.
— Я уже сказала. Ночь прошла спокойно, — отрезала она.
— Правда? Прям… ничего? — он медленно поднялся со своего стула и подошел к камину, став к ней спиной. — Никаких странных запахов, например?
— Я не понимаю, о чем вы.
— Я знаю, здесь, в библиотеке. Вы почувствовали запах. Как море. И с обаянием у Вас, нет проблем.
Он не смотрел на нее, но его голос был полон абсолютной, жуткой уверенности. Это было утверждение.
«Всё же камеры, — лихорадочно пронеслось у нее в голове. — Он не мог этого знать. Он следит за мной. Он слышит, что я говорю сама себе. Он записывает». Эта мысль была настолько отвратительной, что она едва сдержалась, чтобы не вскочить.
— Вы установили здесь к… микрофоны? — ее голос был тихим, но стальным.
Константин медленно обернулся. На его лице было такое искреннее, такое детское недоумение, что оно было страшнее любой злобы.
— Что? Микрофоны? Зачем… — он вдруг остановился, и его взгляд метнулся в угол комнаты, туда, где вчера стояла она.
Он вдруг рассмеялся. Это был тот же сдавленный, болезненный смех, что и вчера, но теперь в нем не было ни капли веселья. Это была истерика.
— Нет, Виктория. Мне не нужны микрофоны. Он мне сказал. Он сказал, что вы почувствовали его запах. Запах моря, — продолжал он, и его голос дрогнул от какого-то странного, болезненного триумфа. — Он был так удивлен. Он не думал, что вы настолько… чувствительны.
Виктория молчала, вцепившись в подлокотники стула. Теория 3. Психоз.
— А прошлой ночью, — он сделал шаг к ней. Он больше не улыбался. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. — Он пришел ко мне. Он был взволнован. Он сказал: «Она меня видит.»
Он остановился в паре метров от ее стола.
— А потом он сказал, что вы испугались. И тогда заперли дверь на засов.
— Вы лжете, — прошептала она. Это было единственное, что осталось.
— Нет! — выкрикнул он, и от этого крика, кажется, задрожали стекла в окнах. — Нет. Это вы лжете! Вы все лжете! Он схватился руками за голову, и вся его насмешливая поза исчезла, оставив только отчаяние. — Я знаю, что вы его видели! — почти простонал он. — Зачем вы это отрицаете? Вы как они! Как мой отец! Как моя мать!
Он отошел к окну, и его плечи тряслись.
— Всю мою жизнь, — его голос стал тихим, полным яда и застарелой боли. — «Константин, перестань выдумывать». «Стан, в доме нет никого, кроме нас». «Это просто старый дом, он дышит». Я привел им профессора, что сбежал! И он тоже это чувствовал! Он слышал шаги! Но они ему не поверили. Они решили, что я его подговорил, что я плачу ему, чтобы он подыграл моему безумию!