Он резко обернулся, и в его глазах стояли слезы ярости.
— А вчера… у меня появился свидетель. Впервые за тридцать лет. У меня появилось доказательство, что я не сумасшедший. Он посмотрел на нее с такой мольбой, что у Виктории перехватило дыхание. — А вы… вы сидите здесь и говорите мне про бухгалтерские книги.
Крик повис в воздухе и, казалось, впитался в тысячи книг. Виктория замерла, вцепившись в подлокотники стула. Она инстинктивно прикинула расстояние до тяжелой дубовой двери. Слишком далеко. Он стоял между ней и выходом.
Она видела ночью, холодного, безмолвного, призрачного. И теперь она видела живого, дышащего, с полыхающими яростью глазами. И этот, живой, был страшнее. От этого, плотного, материального, обезумевшего от боли мужчины ее не спас бы и засов. Он был непредсказуем. Он был на грани.
Виктория судорожно пыталась просчитать варианты. Если она продолжит отрицать, что будет? Он в ярости. Он может… он может сделать что угодно. Обвинить ее в сговоре с родителями, разорвать контракт, вышвырнуть ее из дома посреди ночи. Или хуже. Что, если она признается? Что тогда? Он успокоится? Или ее признание станет для него последней каплей, окончательно столкнув его в безумие? Она станет его сообщницей, его заложницей, единственным зрителем в его персональном театре теней.
— Зачем вы молчите? — прошипел он, делая еще один шаг к ней. Его руки были сжаты в кулаки. — Вы тоже считаете меня сумасшедшим? Скажите!
Он не просил. Он требовал. Ему нужен был ответ, и он был готов выбить его из нее любым способом. Виктория сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. Сейчас нельзя было показывать страх. И нельзя было лгать, он бы почувствовал это. Нужно было сгладить углы, перевести этот взрыв в русло, где она сможет удержаться на ногах.
— Константин, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но не враждебно. — Я не считаю вас сумасшедшим. Я вижу, что вы… что вам очень плохо. Пожалуйста, давайте… давайте сядем.
— Сядем?! — он истерично рассмеялся. — Я тридцать лет сидел! Я сидел здесь, пока он ходил за моей спиной! Я сидел за столом, пока он стоял у матери за плечом! Я не хочу больше сидеть! Я хочу, чтобы вы сказали правду!
Его ярость снова начала захлестывать его, и Виктория поняла, что сделала неверный ход. Успокоить его было невозможно. Он не хотел успокоения, он хотел подтверждения. Она посмотрела на его бледное, искаженное, мокрое от слез злости лицо. И в этот момент страх отступил на долю секунды, уступив место странному, почти болезненному сочувствию. Он был не опасен. Он был раздавлен.
— Хорошо, — сказала она тихо, сдаваясь. — Хорошо. Я видела его.
Константин замер. Его тяжелое дыхание было единственным звуком в комнате. Он не выдохнул с облегчением. Он не закричал от триумфа. Он просто смотрел на нее так, словно весь воздух выкачали из его легких. Вся энергия, весь гнев, вся ярость вышла из него в один миг, оставив после себя лишь пустую, изможденную оболочку.
Он медленно опустился на край своего стола, закрыв лицо руками. Его плечи беззвучно сотрясались. Виктория молчала, не зная, что страшнее, его крик или эта его внезапная, сломленная тишина. Она была права. Он был на грани. И она только что сделала свой ход в этой жуткой игре, не имея ни малейшего понятия о последствиях.
— Наконец-то, — прошептал он в ладони. — Хоть кто-то.
Он поднял на нее глаза. Они были красными, но ярости в них больше не было. Только усталость.
— Он сказал, — его голос был тихим, почти неразличимым, — он сказал, что вы ему понравились.
Эта тихая, почти интимная фраза была настолько абсурдной, настолько неуместной после его яростного срыва, что у Виктории не нашлось на нее ответа. Она просто смотрела на опустошенного человека, который только что вывернул перед ней наизнанку тридцать лет своей боли. Константин провел дрожащей рукой по лицу, стирая следы гнева, и отвернулся, глядя в окно. Ему было очевидно стыдно за свой срыв.
— Прошу прощения, — его голос был глухим, лишенным всякой интонации. — Я не должен был… так. Срываться. Непрофессионально.
Он налил себе стакан воды из графина и выпил его залпом, пытаясь восстановить контроль.
— Вы не представляете, каково это, — сказал он тише, обращаясь скорее к оконному стеклу, чем к ней. — Это не просто «старый дом». Это… постоянный спутник. С детства. Говорить родителям, что ты видишь людей в коридоре, а они смотрят на тебя с этой жуткой, понимающей жалостью. «Константин, у тебя богатое воображение». «Стан, перестань выдумывать, ты пугаешь прислугу».