Он усмехнулся без всякого веселья.
— А потом ты вырастаешь. И взгляды не меняются. Они просто становятся более… клиническими. Они любят тебя, но считают сломленным. Они нанимают экспертов, надеясь, что кто-то рациональный наконец-то «починит» дом, но в глубине души они надеются, что этот кто-то «починит» меня. И каждый раз, когда я вижу этот взгляд, которым вы смотрели на меня пять минут назад, я…
Он не закончил, но в этом и не было нужды.
— Я очень устал, Виктория. Устал знать правду и жить так, будто я сумасшедший.
Страх Виктории не ушел. Он все еще холодком сидел в солнечном сплетении. Но к нему примешалось что-то еще. Тяжелое, давящее сочувствие. Она видела не агрессора, а жертву этого дома, этого предка и этой семьи, которая выбрала комфортное отрицание вместо неудобной правды.
— Константин, — сказала она. — Мне жаль. Я не должна была… так скептически реагировать. Я тоже пыталась найти этому объяснение, которое… укладывалось бы у меня в голове.
Она все еще сидела в напряженной позе, не до конца веря в это хрупкое перемирие. Он услышал ее слова и медленно обернулся. Впервые за все время он посмотрел на нее без иронии, без защиты, без гнева.
— Значит, — сказал он с трудом, — вы правда его видели.
— Я видела его, — подтвердила она. — Ночью. В своей комнате.
Он кивнул, словно получил самое важное подтверждение в своей жизни, и шумно выдохнул, сбрасывая с плеч напряжение целого дня. Он подошел к своему столу и провел рукой по стопке книг.
— Ну, — сказал он с кривой, измученной улыбкой. — Поздравляю. Вы прошли вступительный тест. Предыдущий кандидат, как вы помните, просто сбежал.
Виктория невольно улыбнулась. Эта мрачная шутка была неуместной, но она разрядила воздух.
— Боюсь, я вчера была близка к тому, чтобы присоединиться к нему, — призналась она.
— Но не присоединились, — он посмотрел на нее с новым, внимательным интересом. Его усталая улыбка стала чуть теплее. — Это делает вас самым смелым человеком, переступившим порог этого дома за последние десять лет. Или самым упрямым. Я еще не решил.
Виктория позволила себе откинуться на спинку стула. Напряжение, до хруста державшее ее в тисках, медленно отступало, оставляя после себя гулкую пустоту и… любопытство. Страх никуда не делся, он просто затаился, уступив место профессиональной привычке — желанию разобраться.
— Константин, — начала она тихо, — что здесь происходит?
Он не ответил сразу. Он долго смотрел на пылающий осенний сад. Теперь Виктория знала, что он, скорее всего, смотрит не на деревья.
— Здесь? — он горько усмехнулся. — Здесь… живет прошлое. В самом буквальном смысле.
Он обернулся, и на его лице было выражение человека, который готовится признаться в чем-постыдном.
— Он всегда здесь был. Сколько я себя помню. Сначала, в детстве, были и другие… Тени в коридорах, шепот в пустых комнатах. Родители списывали это на детские фантазии. Но потом они исчезли. Все, кроме него.
— Габриэля, — прошептала Виктория.
— Габриэля, — кивнул он. — Он самый упрямый из них. Он застрял здесь, не может уйти. И я не знаю, стоит ли мне рассказывать вам остальное…
— Расскажите, — попросила она. — Если вы хотите, чтобы я… чтобы я осталась и закончила работу, мне нужно понимать, с чем я имею дело.
Он сел за свой стол, но не как хозяин, а как уставший пациент.
— Видите ли, Виктория, он не просто… ходит, — он с трудом подбирал слова. — Он не молчит.
— Но я ничего не слышала, — она вспомнила ледяную тишину в своей комнате.
— Вы и не услышите. Никто не слышит. — Он посмотрел на нее тяжелым, полным боли взглядом. — Никто, кроме меня.
Виктория замерла. Все те странные моменты, когда он отвлекался, его «беседы» с пустым креслом, его бормотание за ужином, все это сложилось в единую, страшную картину.
— Он… говорит с вами? — спросила она.
— Он не замолкает, — выдохнул Константин. — Всю мою жизнь. Он комментирует, он жалуется, он требует. Он стоит у меня за плечом, когда я пытаюсь работать. Он сидит напротив за ужином и говорит, что матушка снова надела безвкусное платье. Он как… как ядовитый плющ, который оплел этот дом и оплел меня. И, когда вы приехали… он впервые замолчал.
— Замолчал?
— Он был заинтригован. Он наблюдал за вами. А сегодня утром он был в восторге. «Она меня видит! Она меня видит!» — он передразнил воображаемый голос с такой застарелой злостью, что Виктория поежилась. — Я не знаю, почему вы. Может, потому что вы не боитесь его так, как другие. Или потому, что вы… — он замолчал.