— Потому что я, что?
— Потому что вы первая, кто ему понравился, — закончил он глухо. — И это, Виктория, плохая новость. Для нас обоих.
Виктория медленно опустила руки на стол.
— Плохая новость? — переспросила она, и в голосе прозвучала нотка ее привычной иронии, которая была скорее защитным рефлексом, чем реальным весельем. — То есть, ко всему прочему, он еще и придирчивый?
Константин посмотрел на нее с мрачным удивлением, как на человека, который улыбается на похоронах.
— Вы не понимаете, — сказал он, устало потирая виски, словно сама мысль причиняла ему физическую боль. — Габриэль не умеет «просто нравиться». Он трагическая фигура. Он не влюбляется, он погружается в это, как в омут. Со всей драмой, на которую только способно воображение поэта девятнадцатого века.
Он сделал паузу, подбирая слова, которые могли бы описать его личный ад.
— Это означает, что теперь он будет… всюду. Раньше он был просто фоновым шумом, жаловался на пыль и скуку. А теперь… — Константин посмотрел в угол, словно цитируя невидимого собеседника. — Теперь он будет комментировать вашу прическу. Рассуждать о том, идет ли вам черный цвет. Требовать, чтобы я был с вами «более учтив». Это будет невыносимо.
Виктория выслушала этот прогноз, и ее первоначальный шок начал уступать место очень специфическому, деловому раздражению. —
Постойте. Вы хотите сказать, что к моим обязанностям по каталогизации архива только что добавилось… управление чувствами призрачного сталкера?
Константин на мгновение замер, а затем издал короткий, резкий смешок.
— «Призрачный сталкер». Боже. Это блестяще. И, к сожалению, абсолютно точно.
— Я не вижу в этом ничего блестящего, — совершенно серьезно ответила Виктория. — Это создает помехи в работе. Я могу хотя бы выставить за это отдельный счет?
— Попробуйте, — криво усмехнулся он. — Боюсь, в прейскуранте вашей галереи такой услуги нет. Я гуглил.
Она невольно улыбнулась, но тут же снова стала серьезной.
— И что теперь? Я должна ходить по дому и делать вид, что ничего не замечаю, пока он… что? Пытается произвести на меня впечатление?
— Хуже, — вздохнул Константин. — Теперь он будет пытаться «говорить» с вами. А поскольку вы его не слышите, угадайте, кто будет его переводчиком?
Он с таким страданием на лице ткнул пальцем себе в грудь, что Виктория не удержалась.
— Какой кошмар. У вас тут, оказывается, не просто готика, а полноценная мыльная опера.
— А я вас предупреждал, — парировал он, и впервые за все утро в его глазах появился ответный блеск. Они были в одной лодке. И это, как ни странно, было почти комфортно. — Итак. План действий, Виктория?
Глава 8.
Виктория медленно закрыла тяжелую обложку бухгалтерской книги. Глухой хлопок поднял с поверхности стола облачко золотой пыли, которое тут же закружилось в луче света, падающем из высокого окна.
— План? — переспросила она, снимая очки и устало потирая переносицу. — Константин, вы меня переоцениваете. Мой максимум экстрима на работе, обнаружить плесень на холсте шестнадцатого века или спорить с таможней. В моей должностной инструкции нет пункта «переговоры с неупокоенными аристократами».
Она посмотрела на него. Константин стоял, опираясь бедром о край стола, и ждал её вердикта с видом человека, которому больше нечего терять. Рукава его рубашки были небрежно закатаны, открывая бледные запястья, а в глазах вместо привычной холодной насмешки читалась почти мальчишеская надежда.
Виктория вздохнула. Ситуация была патовой, но отступать было некуда.
— Давайте договоримся так, — она постучала дужкой очков по столу, задавая ритм своим мыслям. — Вы, мой фильтр. Если Габриэль начнет читать стихи, обсуждать мой маникюр или жаловаться на погоду, вы молчите. Мне хватает живых критиков. Но если он скажет что-то полезное… Если он проболтается, где лежит пропавший серебряный сервиз, или объяснит, почему на портрете в холле закрашено лицо, вы говорите.
Константин усмехнулся, и эта улыбка впервые коснулась его глаз, делая его моложе лет на десять.
— То есть мы используем его как справочное бюро?
— Мы используем любые доступные ресурсы, — парировала Виктория, вставая из-за стола. — Это называется оптимизация. И еще…
Она подошла к нему ближе, нарушая негласную границу, которую сама же выстроила вчера. Теперь, когда они были подельниками в этом безумии, дистанция казалась лишней.
— Перестаньте смотреть в пустые углы, когда я с вами разговариваю. Даже если он там стоит и машет руками. Это сбивает. Я хочу быть уверенной, что говорю с вами, а не с радиоприемником.