Константин кивнул, принимая условия.
— Справедливо. Хотя игнорировать его сложнее, чем кажется. У него талант привлекать внимание.
— У меня талант его не замечать. Пока я не вижу его, его нет. Работаем по этой схеме.
Она подхватила свой блокнот, чувствуя внезапный прилив энергии. Страх не исчез, но он перестал парализовывать, превратившись в азарт. В конце концов, сколько экспертов могут похвастаться тем, что их консультирует первоисточник?
— А теперь, — Виктория кивнула на массивные двери библиотеки, — ведите меня к той картине. Если Габриэль утверждает, что позировал для неё, мне не терпится сравнить оригинал с… копией.
Константин оттолкнулся от стола, пропуская её вперед.
— Только не говорите ему, что он плохо получился. Он обидчив.
Западное крыло дома встречало холодом, который пробирался даже сквозь плотную ткань платья. Здесь не топили годами, и воздух был густым, пахнущим сырой штукатуркой и старым воском. Константин уверенно лавировал между накрытой чехлами мебелью, пока не остановился перед высокими двустворчатыми дверями. Он навалился на створку плечом, замок неохотно щелкнул, и они вошли в помещение, которое Гримальди с иронией называли «Малой галереей».
Виктория замерла на пороге, забыв о профессиональной сдержанности. В документах это значилось как «Групповой портрет, школа Давида, масло, холст». Но сухие цифры описи не подготовили её к реальности.
Полотно занимало всю торцевую стену, уходя темным верхом под самые своды потолка. Пять метров живописной драмы, закованные в барочную раму такой чудовищной массивности, что казалось, она держит на себе не холст, а саму крышу поместья. Золоченая лепнина, виноградные лозы, амуры, щиты, она выглядела так, будто весила добрую сотню килограммов. Это была не картина, это был архитектурный элемент.
— Мы полагаем, что прадед приказал возвести эту стену уже после того, как внесли холст, — голос Константина гулко отразился от высоких стен. — Другого логичного способа объяснить, как эта махина здесь оказалась, у нас нет. Если вы решите выставить её на аукцион, боюсь, покупателю придется приобретать её вместе с флигелем. Самовывоз, разумеется.
Виктория подошла ближе, доставая из кармана мощный фонарик. Луч света выхватил из полумрака лица персонажей. Античные тоги, героические позы, идеализированные профили. Краски потемнели от времени и копоти каминов, лак пошел сетью кракелюра, но мастерство художника было неоспоримым.
— Впечатляет, — пробормотала она, водя лучом по нижней части рамы. — И пугает. Транспортировка будет стоить дороже самого полотна.
Она подошла вплотную к холсту, вглядываясь в мазки. Ей нужно было проверить подпись, состояние грунта, наличие поздних записей. Она погрузилась в работу, привычно отгораживаясь от мира линзами очков и холодным анализом. Но стоило ей приблизиться к левому углу картины, где в тени колонны стояла мужская фигура, как её накрыло странное ощущение. Это было похоже на перепад давления перед грозой. Воздух вокруг неё стал плотнее, суше. Запах сырости и пыли исчез, уступив место резкому запаху скипидара, льняного масла и соленого ветра.
Голова закружилась, но не от слабости. Перед глазами, прямо поверх потемневшего лака, начали вспыхивать яркие, цветные пятна. Она увидела не темную галерею, а залитую солнцем студию. Пылинки плясали в столбах света. Кто-то смеялся.
«Голову левее, мон шер, ты выглядишь слишком живым для античной трагедии!»
Фраза прозвучала у неё в голове так четко, словно кто-то прошептал её прямо в ухо. Но это был не голос Константина. Это был легкий, насмешливый баритон с грассирующим «р».
Виктория моргнула, пытаясь сбросить наваждение, но образ стал только четче. Она видела молодого мужчину, позирующего у бутафорской колонны. Он устал, ему жарко в плотной драпировке, он раздраженно откидывает со лба прядь темных волос. Он смотрит прямо на художника и прямо на неё.
«Я не живой, я просто голодный. Если этот шарлатан продержит меня еще час, я съем его палитру».
Виктория отшатнулась, едва не выронив фонарик. Это были не мысли. Это была память. Чужая память, транслируемая ей прямо в сознание, минуя уши и языковые барьеры. Она посмотрела на фигуру на картине, тот же поворот головы, тот же взгляд, та же прядь волос. Габриэль.
Она медленно обернулась к Константину. Тот стоял чуть поодаль, наблюдая за ней с тревожным вниманием.
— Константин, — тихо позвала она. — Кажется, наш переводчик решил… срезать углы.