— Что? — он напрягся, делая шаг к ней.
— Я не слышу его, — она прижала ладонь к виску, где все еще эхом отдавался чужой смех. — Я его вижу. Точнее, я вижу то, что помнит он. Прямо сейчас. Он ненавидел позировать для этого портрета, верно?
Константин посмотрел на картину, потом на неё, и его брови поползли вверх.
— Он всегда говорил, что у художника руки росли не из того места и что он испортил ему профиль. Но про позирование… этого я не знал. Он вам показывает? Как кино?
— Скорее как слайды, — Виктория снова перевела взгляд на холст. Ощущение присутствия было ошеломляющим. — Он хочет, чтобы я знала правду об этом шедевре. И, судя по его эмоциям, он считает эту картину чудовищной мазней.
— Мазней? — Константин скептически выгнул бровь, глядя на полотно. — В этом мы с ним расходимся. Я всегда считал, что это единственная вещь в доме, где он выглядит… достойно.
— Это не достоинство, — пробормотала Виктория, потирая ноющий бок. Ощущение чужой боли было навязчивым, как зубная боль, и мешало сосредоточиться. — Это корсет. Или очень тугой бандаж.
Она сделала шаг вперед, направляя луч фонарика на нижнюю часть холста. Теперь, когда видения перед глазами исчезли, остались только факты. И она, как профессионал, начала искать им подтверждение прямо на холсте.
— Посмотрите сюда, — она указала лучом на левую ногу фигуры. — Видите, как неестественно вывернута стопа? Художники той школы любили театральные позы, но анатомию они знали отлично. Здесь же… Вес тела распределен неверно. Он не опирается на ногу. Он на ней висит.
Константин подошел ближе, щурясь в полумраке.
— Искусствоведы называют это контрапост. Динамическое равновесие.
— А медики назвали бы это попыткой не рухнуть в обморок, — сухо возразила Виктория. Она убрала фонарик от лица Габриэля, которое теперь казалось ей не надменным, а измученным. — Посмотрите на руку. Он вцепился в перчатки так, что костяшки побелели. Художник это закрашивал, смягчал, но напряжение в кисти осталось.
Она отошла назад, пытаясь охватить взглядом всю фигуру. Наваждение спало, оставив после себя лишь легкую тошноту и четкое понимание: перед ней не просто портрет, а документ.
— Я не знаю, чего он «хочет» или не хочет, — сказала она, обращаясь скорее к самой себе. — Но то, что я сейчас почувствовала… это не гордость. Это дикая, изматывающая усталость. И злость. Знаете, такая злость, когда тебя заставляют улыбаться, пока у тебя внутри все горит.
Константин молчал, разглядывая прапрадеда. Семейная легенда о блестящем денди трещала по швам, сталкиваясь с сухим анализом оценщицы.
— В хрониках писали, что в тот год он много охотился, — наконец произнес он с сомнением. — Ни слова о травмах.
— Хроники пишут победители, — Виктория пожала плечами, доставая блокнот и делая быструю пометку. — А портреты пишут те, кому платят. Если его заставляли позировать в таком состоянии, значит, кому-то очень нужно было зафиксировать его здоровым и цветущим. Именно в этот момент.
Она захлопнула блокнот. Звук получился резким в тишине галереи.
— С точки зрения оценки, это меняет провенанс. Если мы докажем, что картина написана в период скрываемой болезни или травмы, это добавит ей исторической ценности. Драма продается лучше, чем просто красивое лицо.
Константин перевел взгляд на неё. В его глазах мелькнуло странное выражение из смеси облегчения и нового интереса. Она не стала играть в мистику, не стала жалеть «бедного призрака». Она превратила его личный ад в рабочий факт.
— Вы циничны, Виктория, — заметил он, и уголок его губ дрогнул.
— Я практична. И у меня замерзли ноги, — она поежилась. Холод галереи пробирал до костей. — Мы можем идти? Мне кажется, я увидела достаточно, чтобы оценить масштаб бедствия. И я сейчас не про раму.
Они направились к выходу. Константин снова навалился на тяжелую створку двери, выпуская их в коридор. Когда замок щелкнул, отрезая их от давящего взгляда с портрета, Виктория невольно выдохнула.
— Кстати, — негромко произнес Константин, когда тяжелые двери галереи отсекли их от давящего присутствия портрета. — Габриэль замолчал.
— Совсем? — Виктория поправила выбившуюся прядь волос. Фантомная боль в боку отступала, оставляя после себя лишь легкую слабость, похожую на усталость после долгой дороги.
— Абсолютно. Ни возмущений, ни язвительных ремарок. Видимо, он не ожидал, что кто-то спустя полтора века будет смотреть не на его лицо, а на его… усилие.
Виктория замедлила шаг. Ей стало немного неловко за свою резкость там, у картины. Профессиональный взгляд иногда делал её слишком прямолинейной, а ведь речь шла о живом человеке, чья боль была запечатана в масле и лаке.