Виктория затаила дыхание. Она не слышала голоса, но почувствовала волну чего-то спокойного. Почти благодарного.
— Что он говорит? — прошептала она.
Константин медленно опустил вилку. На его губах появилась странная, почти растерянная улыбка.
— Он не говорит. Он… извиняется.
— Извиняется? — брови Виктории поползли вверх.
— Да. Он просит прощения за то, что напугал вас ночью. И… — Константин посмотрел на неё с недоверием. — Он говорит, что вы были правы насчет его позы на портрете. И что Дюпон действительно был мясником, который не стоил и франка.
Виктория невольно улыбнулась, глядя на пустой стул.
— Передайте ему, что я ценю его честность. И что утка действительно превосходна, так что пусть не портит нам ужин критикой Алена.
Константин тихо рассмеялся, и напряжение окончательно покинуло комнату. Виктория ела, слушала тихий рассказ Константина о детстве в этом доме и чувствовала, что сегодня она сделала что-то гораздо более важное, чем просто оценила картину. Она немного сдвинула камень, который давил на эту семью поколениями. За окном, словно повинуясь перемене настроения в доме, начал накрапывать дождь. Сначала это были робкие, одинокие капли, но уже через минуту по старой черепице крыши забарабанил уверенный, убаюкивающий ритм. Звук был глухим и уютным, он отсекал их от остального мира, превращая малую столовую в теплый островок посреди осенней ночи.
Константин потянулся к бутылке, чтобы обновить вино в бокале Виктории. Жидкость в свете свечей казалась густой и темной, как гранат.
— Знаете, что меня смущает? — тихо спросила Виктория, наблюдая за игрой рубиновых бликов на стекле. — Если он так любит поговорить… Если он тридцать лет комментирует вашу жизнь, почему он ни разу не рассказал вам о том, что случилось на самом деле? Почему вы узнали о боли и Ланьо только сегодня, через меня?
Константин откинулся на спинку стула, вертя ножку бокала. Его лицо в полумраке казалось спокойным, почти мягким.
— Я задал ему этот вопрос, пока вы поднимались переодеться, — признался он. — И его ответ был… обескураживающе простым. Он не помнит.
— Не помнит собственной смерти? — удивилась Виктория.
— Он не помнит конца, — поправил Константин, глядя на дождь, размывающий темноту за окном. — Он помнит, как позировал. Помнит запах мастерской, помнит, как Дюпон чавкал, когда смешивал краски. Помнит злость. Но дальше… дальше всё растворяется в «сладком белом тумане».
Он сделал глоток вина, словно пытаясь смыть горечь этих слов.
— Доктор Ланьо знал свое дело. В счетах, которые вы нашли, значились огромные суммы не только за молчание, но и за «лекарства». Опиум, лауданум, морфий. В те дни это лилось рекой. Габриэля держали в состоянии, когда он мог стоять перед мольбертом, но уже не совсем понимал, где находится.
Виктория зябко повела плечами, несмотря на тепло камина. Представить этого гордого, язвительного мужчину, медленно угасающего в наркотическом дурмане, пока с него пишут парадный портрет, было жутко.
— Это объясняет фрагментарность, — задумчиво произнесла она. — То, что я видела у картины… Это были не связные мысли, а вспышки. Ощущения. Боль в боку, теснота корсета, яркий свет. Вероятно, это единственное, что пробивалось сквозь действие морфия. Его последние четкие воспоминания, это не смерть, а сеансы позирования.
— Именно, — кивнул Константин. — А потом… Потом прошло сто пятьдесят лет. Время беспощадно даже к призракам, Виктория. Детали стираются. Он забыл причину боли, забыл, откуда взялась рана, но его тело или то, что от него осталось в памяти, помнит само страдание.
— Значит, тайна все еще остается тайной, — подытожила Виктория. — Мы знаем, как он себя чувствовал, но мы до сих пор не знаем, кто нанес удар. И почему семья решила это скрыть лекарствами и портретом, вместо того чтобы спасать.
— Увы. — Константин грустно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то бесконечно человечное. — Габриэль застрял здесь с последствиями, причину которых он сам забыл. Парадокс, не правда ли? Помнить, что у тебя плохо сидел галстук, но не помнить, кто тебя убил.
Звук дождя усилился, вода теперь сплошным потоком стекала по стеклу, искажая отражение свечей. В доме пахло старым деревом, вином и догорающими дровами. Этот вечер казался вырванным из времени, где-то между девятнадцатым и двадцать первым веком.
— Вы любите этот дом? — вдруг спросила Виктория. Вопрос был личным, но под шум дождя он казался уместным.
Константин помолчал, разглядывая осадок на дне бокала.
— Сложно любить место, которое столько лет смотрело на тебя как на чужака, — ответил он честно. — Но сегодня… сегодня он впервые кажется мне просто домом. Старым, больным, полным сквозняков, но не враждебным.