— Знаете, мне кажется, вы ему нравитесь не потому, что тоже видите его. А потому, что вы единственная, кто смотрит на его прошлое без осуждения. Моя семья всегда считала его позором. А вы смотрите на него как на… несчастный случай.
— Как на картину, которую нужно отреставрировать, — мягко поправила Виктория. — Слой за слоем, снимая лак и грязь, чтобы увидеть подлинник...
В библиотеке вдруг резко потемнело, словно на солнце набежала тяжелая туча. Воздух стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Книги на полках дрогнули. Константин, стоявший у стола, вдруг судорожно вдохнул, словно вынырнул из-под воды. Он схватился за край столешницы, его пальцы побелели, плечи напряглись. Он опустил голову, пряча лицо, и его дыхание стало тяжелым, хриплым, прерывистым.
— Константин? — Виктория сделала шаг к нему, испугавшись не на шутку. — Вам плохо?
Он не отвечал несколько секунд. А потом медленно, пугающе плавно выпрямился. Виктория замерла. Исчезла сутулость, вечно давившая на плечи последнего Гримальди. Спина выпрямилась, подбородок вздернулся с той надменной, естественной грацией, которую не преподают в современных школах. Он провел рукой по волосам, откидывая прядь со лба, и посмотрел на Викторию.
— Ah, mon Dieu… — произнес он.
Голос был Константина, но интонация была чужой. Глубокой, бархатной, с раскатистым, почти мурлыкающим французским прононсом, которого у современного хозяина поместья никогда не было. Он словно пробовал слова на вкус, наслаждаясь каждым звуком.
— Как же долго… — он посмотрел на руки, сжимая и разжимая пальцы, словно проверяя инструмент. — Как же долго я ждал возможности просто… вдохнуть.
Он перевел взгляд на Викторию. Уголок его рта пополз вверх в той самой кривой, обаятельной и дерзкой ухмылке, которую она видела на портрете.
— Не смотрите на меня так, ma chère, будто увидели привидение, — промурлыкал он, делая шаг к ней. Движения были плавными, почти танцевальными. — Хотя, технически, вы правы. Но это такое грубое слово.
— Габриэль? — выдохнула Виктория, отступая назад и упираясь бедром в подоконник. Сердце колотилось в горле.
— Enchanté, — он склонил голову в легком, издевательски-учтивом поклоне. — Простите моего потомка за его… сопротивление. Константин славный малый, но он так утомительно серьезен. Он держит этот дом как траурный зал, а себя как монаха. Иногда приходится брать инициативу в свои руки, чтобы добавить немного красок.
Он подошел ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Но делал он это так, что Виктории не хотелось кричать, а замереть и слушать. От него исходила волна такой мощной, концентрированной харизмы, что кружилась голова.
— Вы… вы вселились в него? — прошептала она.
— Я лишь одолжил голос, — мягко поправил он, глядя ей прямо в глаза с нескрываемым восхищением. — Вы не представляете, какая это мука, Виктория. Сорок лет зимы. Сорок лет я бродил по этим коридорам, кричал в уши этим глухим истуканам, а они лишь ежились от сквозняка. Я видел, как меняются эпохи, как умирает стиль, как мир становится скучным и серым…
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, на глазах, на выбившейся пряди волос. Он понизил голос до интимного шепота.
— Вчера ночью, когда я пришел к вам… Я не хотел напугать. О, нет. Я просто не мог поверить своему счастью. Я хотел убедиться.
— Вы смотрели, как я сплю, — напомнила Виктория, пытаясь собрать остатки своей строгости, хотя под этим гипнотическим взглядом это было непросто.
— Я охранял ваш сон, — парировал он мгновенно, с обезоруживающей улыбкой. — Разве можно винить человека, который полвека сидел в темноте, за то, что он любуется единственным лучом света?
Он опирался одной рукой о подоконник рядом с её бедром, блокируя путь к отступлению, но не касаясь её.
— Скажите мне, — его тон стал серьезнее, в нем прозвучала та самая тоска. — То, что вы видели во сне… Та женщина на балконе. Вы правда видели её?
— Да, — кивнула Виктория. — Белая кожа. Бриллианты. И запах туберозы.
Габриэль прикрыл глаза. На лице Константина отразилось выражение чистого, мучительного блаженства.
— Тубероза… — выдохнул он. — Да. Это были её духи. Тяжелые, как грех, и сладкие, как обещание.
Он снова посмотрел на Викторию, и в его взгляде блеснули слезы, которые он не дал пролиться.
— Я забыл её имя, Виктория. Можете себе представить? Я помню изгиб её шеи, помню, как дрожали её ресницы, помню, что готов был сжечь Париж ради одной ночи с ней… Но имя стерлось. Словно кто-то вырезал его ножом из моей памяти.