— Вы планировали побег, — тихо подсказала она.
— Побег? — он горько усмехнулся. — Я планировал жизнь. Я хотел украсть её у этого старого стервятника, её мужа. Мы должны были уехать в Италию… Но потом…
Он нахмурился, его лицо исказилось.
— Потом туман. Белый, липкий туман. И боль. Я не помню, что пошло не так. Кто предал нас?
Он вдруг подался к ней, сокращая расстояние до минимума. Виктория почувствовала тепло дыхания Константина.
— Помогите мне вспомнить, ma belle. Вы словно ключ. Вы видите то, что скрыто. Если вы узнаете, кто она была… Если мы найдем правду… Возможно, этот чертов туман рассеется.
— Я помогу, — пообещала она, глядя в эти двойные, бездонные глаза. — Мы найдем её имя. Но вы должны пообещать мне одну вещь.
— Все, что угодно, — он склонил голову, глядя на неё как на божество. — Хотите, я буду читать вам стихи? Или пугать ваших врагов?
— Я хочу, чтобы вы отпустили Константина. Сейчас же. Ему больно. Вы выпиваете его силы.
Габриэль моргнул. Его улыбка стала грустной, но в ней появилось уважение.
— Вы защищаете его. Это… благородно. Он не заслуживает такой защитницы, но ему повезло.— Он медленно, с видимым сожалением отстранился. — Хорошо. Я уйду. Но, умоляю, не оставляйте меня снова в тишине. Говорите и со мной. Даже если Константин будет ворчать.
Он взял её руку, галантно, едва касаясь пальцами и поднес к губам. Губы Константина коснулись её кожи, но ощущение было странным, электрическим.
— До скорой встречи, Виктория. Спасибо за этот миг.
Он выпрямился, глубоко вздохнул и его тело обмякло. Плечи снова опустились, исчезла хищная грация. Константин пошатнулся, хватаясь за голову, и едва не упал. Виктория успела подхватить его под локоть.
— Константин!
Он поднял на неё мутный взгляд. Он был бледен, покрыт испариной, как после марафона. — Господи… — прохрипел он своим обычным, усталым голосом. — Он… он слишком много болтает.
Виктория смотрела на него, всё еще чувствуя на своей руке фантомный поцелуй призрака.
— Зато он умеет убеждать, — тихо сказала она. — И он действительно очень одинок, Константин.
Константин тяжело опустился в кресло, вытирая лоб.
— Надеюсь, он не наговорил лишнего? Не пытался… соблазнить вас?
Виктория невольно улыбнулась.
— Скажем так, он был очень убедителен в своей просьбе найти ту женщину. И да, манеры у него получше ваших.
— Ну конечно, — Константин закатил глаза, привычное, чуть сварливое ворчание. — Он же французский герой-любовник. А я просто… домовладелец.
Виктория смотрела на него, и внезапная, непрошеная мысль заставила её задержать взгляд дольше положенного. Габриэль ушел, унеся с собой свою хищную грацию и театральные жесты, но "инструмент"-то остался. И, черт возьми, инструмент был великолепный.
Она вдруг поймала себя на том, что все те эпитеты, которыми она мысленно награждала призрака минуту назад, «породистый», «статный», «магнетический», на самом деле по праву принадлежали мужчине, бессильно откинувшемуся сейчас в кресле. Это были его глаза, глубокого, сложного оттенка, как темный янтарь на дне бокала, обрамленные такими густыми ресницами, что это казалось почти несправедливым для мужчины. Это была его лицо, высокие, резкие скулы, аристократический нос, волевой подбородок.
Да, он сутулился под грузом ответственности. Да, он чаще кривил губы в иронии, чем улыбался. Но в этой его настоящести, в этой врожденной, не сыгранной породе, проступающей даже сквозь помятую рубашку и смертельную усталость, было что-то гораздо более притягательное, чем в навязчивой страсти Габриэля. Габриэль был как фейерверк, ярко, но утомительно. А Константин был… как тот самый камин. Глубокий. Теплый.
«Ему бы еще побриться, — с неожиданной, почти хозяйской нежностью подумала Виктория, разглядывая темную трехдневную щетину, оттеняющую его бледность. — И выспаться хотя бы сутки. Тогда этот хваленый "французский денди" просто лопнул бы от зависти, увидев, в кого превратился его потомок».
Эта мысль была такой простой, такой земной и неожиданно уютной посреди всей этой мистики, что Виктория почувствовала, как тепло приливает к щекам.
— Не прибедняйтесь, Константин, — сказала она, и её голос прозвучал мягко, с легкой, едва уловимой усмешкой. — Габриэль, конечно, мастер эффектов, но он… слишком громкий. Как плохой актер на сцене провинциального театра. А вы…— Она на секунду запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы слишком интимно. — А вы настоящая классика. Сдержанная, дорогая и, к счастью, осязаемая.
Константин поднял на неё удивленный взгляд, и его губы тронула слабая, но искренняя улыбка.