— Ален, простите за, возможно, глупый вопрос, — начала она. — Легенда о ранней осени вокруг имения... это просто красивая история для туристов?
Ален усмехнулся, и в зеркале она увидела, как в уголках его глаз собрались морщинки.
— Туристов сюда не возят, мадам. Так что истории рассказывать некому. Это не легенда, это климат. У дома свой собственный климат.
Он говорил об этом так просто, будто речь шла о сквозняке или капризном отоплении. Эта будничность пугала больше, чем любая мистика. Дорога стала уже, асфальт сменился гравием, шуршащим под колесами. Впереди показались высокие кованые ворота, утопающие в зарослях дикого винограда. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить машину.
И за ними, на вершине пологого холма, стоял он. Листопадный дом. Он не был зловещим. Он был величественным и невероятно уставшим. Высокая башенка, колонны у входа, огромные темные окна, в которых отражалось серое небо. И вокруг него, буйство осенних красок, настоящий пожар из листьев, который делал серый камень стен еще более холодным.
Машина остановилась у парадного входа. Ален заглушил мотор, и наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Он открыл для неё дверь.
— Я доложу о вашем прибытии.
Но он не успел. Тяжелая дубовая дверь открылась сама, и на пороге появилась женщина. Высокая, с безупречной осанкой, в простом, но идеально скроенном кашемировом платье. Её седые волосы были уложены в строгий пучок, а на лице застыло выражение вежливой отстраненности. Элизабет Гримальди.
— Мадемуазель Новак? Добро пожаловать. Мы вас ждали, — произнесла она голосом, в котором было столько же тепла, сколько в осеннем ветре. — Прошу вас. Мой сын, Константин, присоединится к нам позже. Он не любит встреч.
Виктория шагнула через порог. «Мадемуазель». Не «мадам». В двадцать первом веке в Европе так обращались либо к девочкам-подросткам, либо… либо те, кто намеренно хотел подчеркнуть статус, возраст и дистанцию. Она мысленно приняла его к сведению и улыбнулась своей самой профессиональной и обезоруживающей улыбкой.
— Благодарю, мадам Гримальди. Дорога была очень приятной.
Она вошла в огромный холл, и тяжелая дверь за ней закрылась с мягким, глухим стуком, отрезая её от мира живых звуков. Здесь царил полумрак. Свет проникал лишь через высокое цветное окно над лестницей, раскрашивая каменный пол тусклыми пятнами рубина и сапфира. Пахло старым деревом, воском и чем-то еще, неуловимо-печальным, как запах увядающих в вазе цветов. Воздух был неподвижен.
— Ален, превосходный водитель. Он служит у нас больше тридцати лет, — Элизабет говорила ровным, размеренным тоном, словно вела экскурсию по музею собственной жизни. — Позвольте, я провожу вас. Ваши апартаменты на втором этаже, но полагаю, вы сперва захотите осмотреть место работы.
— Была бы вам очень признательна, — кивнула Виктория, мысленно отмечая, что её саквояж так и остался стоять у входа. Очевидно, для этого существовал кто-то еще.
Они пересекли холл, и их шаги беззвучно тонули в истёртом до ниток узоре огромного персидского ковра. Элизабет вела её через анфиладу комнат. Это было похоже на путешествие во времени. Вот гостиная, где на стенах, обитых выцветшим шелком, висели потемневшие от времени портреты. Прекрасная мебель эпохи ампир стояла в строгом порядке, но на лакированной поверхности стола лежал слой пыли, а обивка кресел местами протерлась, обнажая конский волос. В высокой японской вазе стоял букет гортензий, уже почерневших и высохших. Никто не потрудился их выбросить.
— Дом требует много внимания, — произнесла Элизабет, перехватив взгляд Виктории. В её голосе не было извинения, лишь констатация факта. — Больше, чем мы можем ему дать.
— Он хранит невероятную историю, — мягко ответила Виктория. — Это чувствуется в каждой детали.
Элизабет впервые посмотрела на неё с чем-то похожим на интерес.
— История, это бремя, мадемуазель. Красивое, но очень тяжелое. Вы здесь, чтобы помочь нам оценить его вес в денежном эквиваленте. Вся коллекция, не представляющая музейной ценности, рассредоточена по дому. Но главное у нас архив и библиотека. Мой сын занимается ими.
Она остановилась перед высокой двустворчатой дверью из темного дуба с резными панелями.
— Боюсь, там царит творческий беспорядок. Константин не терпит, когда в его бумагах наводят порядок посторонние. Надеюсь, вы найдете с ним общий язык. Он… специфичен.