— Это просто осень, — отрезал он. Голос его стал глухим. — Набор химических реакций в листьях. Хлорофилл распадается, остаются каротиноиды и антоцианы. Ничего нереального.
Такая резкая, почти грубая смена тона озадачила Викторию. Она сказала комплимент, а в ответ получила научную лекцию с оттенком презрения. Он словно защищался от её слов, от самой красоты за окном. Она снова сделала мысленную пометку: «Осень. Больная тема».
— Что ж, химические реакции в этом году особенно удались, — мягко сказала она, не желая отступать. — Я могу приступать завтра с утра? Мне понадобится доступ к электричеству для оборудования и, если возможно, чайник. Долгие часы с документами требуют кофеина.
— Электричество есть, — он указал на старинные бронзовые лампы на столе. — Их переделали. Чайник организуют. Я буду работать здесь же, за тем столом. Постараюсь не мешать. Если вам что-то понадобится от меня, спросите. Но не ждите, что я буду вашим ассистентом.
— Я и не ожидала, — улыбнулась Виктория. — Скорее уж наоборот. Боюсь, это мне придется просить вас не шуметь, когда я буду изучать ваших гениальных мошенников-предков.
Он не улыбнулся, но в уголке его рта на секунду дрогнула мышца. Он молча кивнул, развернулся и вышел из библиотеки так же бесшумно, как и появился. Виктория осталась одна посреди гигантской, молчаливой сокровищницы. Воздух, казалось, был настолько старым, что его можно было резать ножом. Она сделала глубокий вдох, ощущая на языке привкус пыли и времени. Задача предстояла монументальная. Но прежде чем погрузиться в прошлое, нужно было устроить настоящее. Она оглядела величественный беспорядок и поняла, что не сможет работать, пока её собственный саквояж с оборудованием стоит где-то там, а комната, в которой ей предстоит жить, остается безымянным пятном на карте этого дома.
Она вышла из библиотеки в коридор. Константин уже успел дойти почти до его конца, его темная фигура сливалась с тенями.
— Месье Гримальди, прошу прощения.
Он остановился и медленно обернулся. В его взгляде не было нетерпения, только пустота, словно его отвлекли от мыслей, которые были гораздо важнее всего происходящего.
— Да?
— Боюсь, я не запомнила дорогу. Вы не могли бы подсказать, куда мне идти, чтобы найти свою комнату? Я бы не хотела беспокоить вашу матушку.
Она ожидала, что он махнет рукой в нужную сторону или даст короткую инструкцию. Вместо этого он на мгновение замер, словно решая какую-то сложную задачу, а затем коротко кивнул.
— Я провожу. Идите за мной.
Он развернулся и пошел обратно, к центральной лестнице. Виктория последовала за ним, сохраняя дистанцию. Они шли по длинным, гулким коридорам, мимо закрытых дверей и портретов давно умерших Гримальди, чьи напудренные лица с холодным любопытством взирали на новую гостью. И пока они шли в этом странном, молчаливом эскорте, Викторию позабавила мысль: «Неужели рыцарство еще не окончательно вымерло в этих древних стенах?» Мужчина, который пять минут назад смотрел на неё как на досадную помеху, теперь лично провожал её до комнаты. Возможно, её маленькая интеллектуальная победа в библиотеке принесла неожиданные плоды.
Они спустились по главной лестнице в холл. И там, у самого входа, точно на том же месте, где его оставил Ален, стоял её саквояж. Одинокий, покинутый, словно памятник её прибытию. Никто к нему даже не притронулся.
И в голове у Виктории всё встало на свои места. Щелчок был почти физически ощутимым. Он провожал её не из вежливости. Он шел сам, потому что больше было некому. В этом огромном, полном сокровищ доме не было ни дворецкого, ни лакея, ни даже простой горничной, которая могла бы отнести багаж гостьи в её комнату. Константину Гримальди, наследнику древнего рода, пришлось самому топать через весь дом, чтобы проводить нанятого эксперта.
Это открытие принесло неожиданное облегчение. Вся напускная враждебность Константина, его колкие замечания, всё это было лишь броней, неуклюжей попыткой скрыть истинное положение дел. Он защищал не семейные тайны, а семейную гордость, которая трещала по швам так же, как штукатурка на потолке. А холодное «мадемуазель» из уст его матери теперь казалось не аристократическим высокомерием, а отчаянной попыткой удержаться за последние остатки былого величия, сохранить привычные ритуалы в мире, который давно их отменил. Они не смотрели на неё свысока. Они боялись, что она увидит их слишком хорошо.