Удовлетворенная проверкой, она наконец открыла свой саквояж. И комната тут же начала меняться. На антикварный письменный стол легли ноутбук. Рядом с серебряным чернильным прибором восемнадцатого века появилась простая шариковая ручка и её рабочий блокнот. Современность вторглась в прошлое. И Виктория, глядя на этот натюрморт, почувствовала себя на своем месте. Она была готова начинать.
***
В семь пятьдесят пять, верная своему обещанию не опаздывать, Виктория вышла из комнаты. Она переоделась в простое черное платье из плотного шелка и собрала волосы в низкий узел, это была её униформа для ситуаций, требующих одновременно элегантности и непроницаемости. Дом погрузился в вечерний полумрак, и путь до холла показался ей вдвое длиннее. Коридоры были освещены лишь редкими бра, бросавшими на стены дрожащие тени от картин и мебели. Тишина была такой абсолютной, что Виктория слышала шорох собственной одежды. Она чувствовала себя единственным живым человеком в огромном заснувшем организме.
Малая столовая оказалась уютной комнатой, полной противоположностью холодному величию остального дома. В большом камине потрескивал огонь, бросая теплые блики на стены, обитые панелями из темной вишни. На круглом столе, накрытом всего на четыре персоны, горели свечи. Элизабет и Константин уже были там. Она, прямая как струна, в сером платье, он, в черном свитере, мрачно изучающий узор на своей тарелке. Они молчали, и их молчание было тяжелым, как бархатная портьера.
— Прошу, мадемуазель Новак, — Элизабет указала на стул. — Надеюсь, вы успели немного отдохнуть.
— Благодарю, день был очень насыщенным, — ответила Виктория, занимая свое место.
Тут же, дверь распахнулась, и в комнату вошел пожилой мужчина. Он был высок, но сутулился, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Несмотря на очевидную слабость, его лицо, испещренное сеткой морщин, светилось живым умом, а в глазах плясали смешливые искорки. Это был Август Гримальди.
— А вот и наша гостья! Наконец-то в этом доме появилось лицо, не обремененное фамильным унынием! — проговорил он громко и жизнерадостно, и его голос, казалось, заставил тени в углах отступить. — Август Гримальди. Прошу простить старика за то, что не встретил вас лично, но мои ноги придерживаются собственного, весьма консервативного расписания.
Он подошел и с учтивостью старой школы поцеловал Виктории руку.
— Надеюсь, мои домашние вас не слишком запугали? Моя жена практикует гостеприимство викторианской эпохи, а сын гостеприимство инквизиции.
— Папа, перестань, — ровным голосом произнес Константин, не поднимая глаз.
— Август, мы не одни, — холодно добавила Элизабет.
— Именно поэтому и стоит перестать делать вид, что мы экспонаты в собственном музее, — парировал Август, с кряхтением усаживаясь во главе стола. Он тут же взял бутылку вина. — Мадемуазель Новак, вы должны это попробовать. Бургундское, еще из дедовских запасов. Скоро нам придется перейти на воду из-под крана, но пока, наслаждаемся остатками былой роскоши!
Он налил вино себе и Виктории, демонстративно проигнорировав жену и сына. Виктория сделала глоток. Вино было великолепным. Вечер обещал быть интересным.
— Итак, — начал Август, когда Ален бесшумно внес первое блюдо. — Рассказывайте, как вам наша темница? Не слишком пыльно? Мой сын утверждает, что пыль в библиотеке священна, и убирать её святотатство.
— Библиотека великолепна, — ответила Виктория. — Это не просто коллекция, это задокументированная душа вашей семьи. Работать там, большая честь. И пыль совершенно не мешает. Наоборот, придает аутентичности.
— Вот видите! — Август победоносно посмотрел на сына. — Профессионал понимает! А вы, мадам, должно быть, привыкли к старым домам? У них ведь свои особенности. Характер. Надеюсь, наш дом вел себя с вами прилично? Не скрипел половицами, не хлопал дверями?
Вопрос прозвучал легкомысленно, но Виктория уловила, как напряглась Элизабет.
— Я так была увлечена, что не замечала ничего вокруг, — уклончиво ответила она. — В любом случае, я крепко сплю. Меня не беспокоят посторонние шумы.
— Очень полезное качество, — тихо вставила Элизабет, внимательно глядя на Викторию. — В этом доме всегда гуляет эхо. Можно услышать то, чего нет. Особенно, когда остаешься одна.
Константин поднял голову.
— В библиотеке очень тихо. Не находите, что такая абсолютная тишина может быть… обманчивой? Что в ней можно различить чей-то голос, если долго прислушиваться?