Наступила пауза. Виктория почувствовала себя на допросе, где каждый вопрос был ловушкой.
— Тишина в архиве, музыка для специалиста, — сказала она с улыбкой. — Единственные голоса, которые я там слышу, так это голоса авторов из восемнадцатого века. И, уверяю вас, они ведут себя крайне прилично. Хотя спор о наследстве в одном из писем был довольно громким.
Август рассмеялся, громко и искренне.
— Браво! Вот это ответ! Элиза, Константин, оставьте мадам в покое. Она приехала работать, а не слушать наши семейные скрипы. Лучше расскажите, что вы уже успели найти интересного? Может, любовные письма моей прабабки? Говорят, она была дамой с огоньком.
— Я пока только намечаю план работы, — ответила Виктория, благодарная за смену темы. — Но уже могу сказать, что коллекция писем и документов огромна.
— Да, бумаг у нас хватает, — вздохнул Август. — Мы в них буквально тонем. Иногда мне кажется, что вся энергия нашего рода ушла в эти чернила, оставив живым лишь бледные копии. Вон, посмотрите на портрет над камином. Габриэль. Пра-прадед Стана. Сколько жизни, сколько огня во взгляде! А ведь ему там всего чуть больше двадцати. Иногда мне кажется, он до сих пор смотрит на нас и думает: «Какие же вы все скучные».
При упоминании имени «Габриэль» Константин резко поставил бокал на стол, и вино выплеснулось на белоснежную скатерть маленьким красным пятном. Элизабет бросила на мужа испепеляющий взгляд.
— Август, я просила тебя.
— Прости, дорогая, — тут же сник он, и вся его жизнерадостность испарилась, обнажив глубокую, смертельную усталость. — Просто старик разболтался.
Ужин закончился в гнетущем молчании. Август ушел первым, сославшись на усталость. Элизабет проводила Викторию до холла.
— Мой муж иногда бывает… эксцентричным, — сказала она на прощание. — Не принимайте его слова близко к сердцу. Особенно то, что касается портретов.
Виктория шла по темному коридору в свою теплую, уютную комнату, и в голове у неё вертелся не вопрос о призраках. Её занимало другое. Почему простое упоминание имени на портрете заставило эту семью замолчать так, будто в комнате и впрямь появился кто-то пятый?
***
Утро в Листопадном доме наступало тихо, беззвучно. Не было ни шума проезжающих машин, ни криков птиц, только ровный, серый свет, просачивающийся сквозь высокое окно библиотеки и ложившийся на стол длинным прямоугольником. Виктория была здесь с семи часов. После утреннего кофе в своей комнате, который показался ей верхом уюта и цивилизации, она спустилась в молчаливую сокровищницу, горя желанием приступить к работе. Константина еще не было, и эта утренняя фора была ей на руку. Она успела разложить свой ноутбук, лампу, микроскоп, создав на краю огромного стола свой собственный, упорядоченный островок в океане творческого хаоса.
Первые пару часов она посвятила первичной сортировке. На столе громоздились стопки документов, перевязанные выцветшими лентами, лежали вперемешку письма, счета, юридические договоры и просто обрывки бумаг. Виктория, надев тонкие хлопковые перчатки, разбирала этот многовековой завал с методичностью хирурга. Некоторые бумаги она читала вслух, тихим, ровным голосом, старая привычка, помогавшая лучше вникать в суть и запоминать детали архаичного языка.
— «Дражайшая кузина, — начала она, разбирая элегантный почерк на хрупкой бумаге, — сообщаю вам, что путешествие в Рим было утомительным, но плодотворным. Скульптор Канова, о котором я вам писала, согласился изваять мой бюст. Он уверяет, что мой профиль напоминает ему одну из сестер Наполеона, что, конечно, является возмутительной лестью, но я решила принять её как должное…»
Виктория улыбнулась и отложила письмо в стопку «любопытное». Рядом лежала другая записка, написанная уже нетвердым детским почерком с чудовищными ошибками.
— «Маман, если вы не купите мне пони на рождество, я уйду в манастырь. Ипполит де Гримальди».
Она хмыкнула. Ипполиту, судя по дате, было лет восемь, и его угроза выглядела весьма серьезной. Это письмо она положила в отдельную папку с пометкой «семейный фольклор».
— «Моему дражайшему кузену Анри, — читала она письмо с элегантным каллиграфическим почерком, — спешу сообщить, что ваша борзая сука по кличке "Гордость" снова принесла ублюдочный приплод от соседского кобеля, и если вы не заберете этих шестерых исчадий ада до конца недели, я прикажу повару сварить из них суп».
Рядом с ним лег рисунок, нацарапанный на обороте счета от портного. Неумелой детской рукой был изображен усатый господин с подписью «Папа дурак». Находились и настоящие жемчужины, короткая записка от управляющего, сообщавшего, что «месье Вольтер остался доволен приемом и обещал упомянуть о вине Гримальди в своей переписке». Виктория сделала быструю пометку в ноутбуке. Это уже было что-то. Она понимала, почему семья хранила всё это. Для мира детские рисунки и гневные письма были мусором, но для рода, который измерял свое существование веками, это были слои культурной почвы, свидетельства жизни. И выбрасывать что-либо было не в её прерогативе. Её задача каталогизировать, а не судить.