– Две! – отчетливо пролаял Цезарь из сумки.
– Хорошо, две…
Забрав покупки, Надежда с Цезарем вышли из магазина, и Цезарь сразу же весьма красноречиво потребовал свою долю.
Надежда достала из пакета одну котлетку и скормила ему на пороге магазина.
– А втор-рую? – пролаял пудель. – Я точно знаю, что у тебя там есть втор-рая!
– Хорошего понемножку! Вторую котлетку получишь, когда мы тут закончим. При условии хорошего поведения.
Цезарь огорчился, но спорить не стал.
Они дошли до дома Черевичкиной.
Варвара стояла на крыльце своего дома и с кем-то разговаривала по мобильному телефону.
Надежда согнулась в три погибели и подкралась как можно ближе. На ее счастье, Варвара Черевичкина относилась к тем людям, которые разговаривают по телефону так громко, как будто хотят напрямую докричаться до собеседника, расположенного в другом городе или вообще на другом конце земного шара.
– …Да что в этой аптеке можно купить?! – кричала она в трубку. – Ну, памперсы, само собой, раствор физиологический… а вам ведь надо, чтобы она в сознание не приходила! Такие лекарства в аптеке не продают! Привезете? Не хотите здесь показываться? А мне от нее тоже нельзя надолго уходить! Ну, может, вы хоть на заправку подъедете, от меня это недалеко, минут за десять дойду… Когда будете? Хорошо, я вас там встречу… Вы скоро? Хорошо…
Варвара спрятала телефон, сорвала краснощекое яблоко и с хрустом откусила почти половину. Потом подошла к собачьей будке. Овчарка тут же выскочила наружу, преданно взглянув на хозяйку.
– Смотри тут в оба, Альма, чтобы никто к дому не подходил! Чтобы муха не пролетела! Охраняй!
Собака негромко зарычала, показывая, что прекрасно поняла приказ. Черевичкина взглянула на часы, огляделась по сторонам и направилась к калитке.
Надежда пригнулась еще ниже и шикнула на Цезаря, чтобы сидел тихо.
Сколько времени будет отсутствовать Черевичкина? Она сказала, что дойдет до заправки минут за десять… допустим, две-три минуты займет встреча, и еще десять минут обратная дорога. Итого двадцать две – двадцать три минуты…
Варвара вышла со своего участка и направилась по улице, на этот раз в обратном направлении. Овчарка, проводив хозяйку взглядом, широко зевнула и улеглась на землю. Как и большинство собак (и не только собак), она считала нужным изображать рвение и бдительность только в присутствии хозяйки, а стоило той удалиться – выполняла свои обязанности спустя рукава.
Дождавшись, когда Черевичкина скроется за поворотом, Надежда выбралась из укрытия и подошла к забору.
Овчарка поднялась и зарычала.
– Что ты, Альма, девочка, не рычи! Я тебе угощение принесла! – и Надежда подняла над забором пакет из мясной лавки.
Собака снова рыкнула, но не так грозно. В ее взгляде появился живейший интерес.
Надежда вытащила из пакета небольшой шматок мяса и перебросила через забор. Овчарка подскочила к мясу и громко зачавкала, а Надежда Николаевна открыла калитку и проскользнула на участок.
Вспомнив о своих обязанностях, Альма оторвалась от угощения и зарычала.
– Ну что ты, что ты! Мы же друзья! И хозяйка тебе что говорила? Чтобы муха не пролетела. А разве я похожа на муху?
Альма смотрела с сомнением, и Надежда применила самый сильный аргумент:
– Вот на тебе еще кусочек!
На этот раз она бросила овчарке самый костлявый шмат мяса, чтобы занять ее надолго.
Альма захрустела костями, а Надежда подобралась к дому.
Дверь, естественно, была заперта, и Надежда Николаевна пошла вдоль стены, заглядывая в окна. Цезарь сидел в сумке, тихонько поскуливая, он был явно взволнован.
В первом окне Надежда разглядела обычную жилую комнату – круглый стол, накрытый скатертью, шкаф с посудой, небольшой диванчик… За вторым окном была кухонька. Плита на две конфорки с газовым баллоном, стол, накрытый клетчатой клеенкой, холодильник, пара шкафчиков, несколько стульев.
Она подошла к третьему окну… И тут Цезарь заволновался, заскулил и начал подпрыгивать, пытаясь выбраться из сумки.
За этим окном находилась маленькая полутемная комната, большую часть которой занимала старая металлическая кровать с блестящими шарами на изголовье, на которой лежала укрытая почти до самых глаз женщина. Возле кровати стояла стойка с капельницей, от которой к руке женщины тянулась трубка.
Окно было пыльным, и, чтобы лучше разглядеть женщину в кровати, Надежда открыла его пошире, благо оно оказалось не заперто. Лицо женщины было бледным, как простыня, и таким же безжизненным, глаза закрыты, но Надежда узнала Софию Листьеву, которую видела только на фотографиях.