– Ну вот, – сказала Надежда Николаевна после непродолжительного молчания, – пора и мне домой. Давай уж с Цезарем погуляю, да и пойду.
– Спасибо, мне пока тяжело… – ответила София, и в это время зазвонил ее телефон.
Номер был незнакомый, так что Надежда на всякий случай встала рядом, чтобы слышать разговор.
– Это капитан Скамейкин… Вы меня помните, София Павловна?
– Ну да… вы…
– Да-да, насчет дела Ревякина. Тут возникли кое-какие неясности, в общем, хотелось бы, чтобы вы прояснили свои показания.
– Но я не могу, у меня…
– Я знаю, что у вас больничный! – заторопился капитан. – Но дело срочное, так что я могу сам к вам подъехать. Или… вы ведь с собачкой выходите хоть ненадолго? Так мы могли бы…
– Вы и про собачку знаете?
– А как же! Такой героический песик, просто не пудель, а лев! Так как насчет встречи? Если у вас планы, то я позвоню позже.
– Что это было? – София удивленно смотрела на Надежду.
– А ты не догадываешься? – усмехнулась та.
– Вы хотите сказать, что именно его имел в виду Вениамин, когда обещал, что очень скоро я встречу своего мужчину?
– Точно не знаю, но то, что этот капитан с тебя глаз не сводил, я сама видела. Быть тебе Скамейкиной!
– Да ну вас!
– Во всяком случае, мужчина он настойчивый, так просто не отстанет. Соглашайся на прогулку, спросишь у Цезаря, может, он его одобрит?
«Там посмотрим!» – тявкнул песик.
Дверной звонок в квартире давно уже не работал, поэтому в дверь сначала вкрадчиво постучали, а потом, не дождавшись ответа, грубо заколотили сапогами и чем-то тяжелым и твердым, возможно, ружейным прикладом.
Прохор подошел к двери, кутаясь в хозяйский клетчатый плед, и опасливо проговорил:
– Кто здесь? Чего надо?
– Открывай, буржуй недорезанный! Революционная власть пришла! Не откроешь сам – выломаем дверь в два счета!
Прохор оценил серьезность этой угрозы и откинул тяжелый железный крюк.
Дверь распахнулась. На пороге квартиры стояло несколько человек самого устрашающего вида. Среди них был матрос с небритой зверской физиономией, в широких, как Балтийское море, клешах и бушлате, перепоясанном пулеметными лентами; солдат-дезертир в неоднократно простреленной и прожженной шинели; зверообразный тип в растерзанном женском манто с лисьим воротником.
Но самым страшным из незваных гостей был их предводитель – тощий, с мертвенно-бледным лицом и горящими безумными глазами. Он был одет в черную кожанку, в расстегнутом вороте которой виднелся неуместный галстук-бабочка.
– Ста-арый знако-омый! – протянул человек в кожанке, узнав Прохора, и на его узких губах проступила гнусная улыбка. – Ну, буржуйская морда, сейчас мы с тобой посчитаемся!
– Никакой я не буржуй, – первым делом заявил Прохор. – Я этот… пролетарий. Всю жизнь служил господам… верой и правдой…
– Прислужник буржуев еще хуже настоящего буржуя! – прохрипел матрос. – Верно я говорю, товарищ Гастон?
– Верно, Сиплый! – подтвердил предводитель. – Но только сюда мы пришли не агитацию разводить. У нас дело более серьезное. Мы должны реквизировать буржуйские ценности в пользу мировой революции в нашем лице!
– Никаких таких ценностей здесь нет! Все уже давно реквизировано, а остальное на хлеб выменяно.
– Насчет этого мы лично разберемся. А для начала скажи, где твой хозяин.
– Умер мой хозяин, зимой от испанки скончался. Схоронил я его на Варфоломеевском… даже гроба приличного не смог достать, из старого шкафа смастерил…
– Умер? Ну, ничего, он свои буржуйские ценности на тот свет вряд ли утащил!
– Ценности? Да говорю же вам, не осталось у него никаких таких ценностей!
– А вот сейчас мы это и проверим! А ты нам, как социально близкий сознательный гражданин, поможешь! – Товарищ Гастон мрачно сверкнул глазами и добавил: – А если не захочешь помочь, на своей шкуре узнаешь всю тяжесть диктатуры пролетариата!
– Говорю же вам, господа, здесь не осталось никаких особенных ценностей, все, что было, на хлеб выменяли! Мебель и ту сожгли, когда топить было нечем! Вон, смотрите, два стула только осталось, и те колченогие…
– Значит, не хочешь по-хорошему? – товарищ Гастон вытащил из рукава нож и с угрожающим видом шагнул к Прохору. – Я же тебя, буржуйский прихвостень, порежу, но ты у меня заговоришь! И никто тебе на этот раз не поможет! Теперь власть наша! Теперь, значит, мы можем с тобой что угодно сделать! Хоть на кусочки покромсать и псам скормить!
– Вот, значит, как? – в голосе Прохора прозвучала какая-то странная, угрожающая интонация.
– Да, так и никак иначе! Отдашь нам хозяйское добро – останешься жив, нет – пеняй на себя! Последний раз тебя спрашиваю: где твой хозяин драгоценности схоронил?