Мы побывали на рынке, гордости Канкана, на большом крытом рынке, про который можно сказать все то же самое, что я уже говорил про рынок в Киндии….
Наконец, мы просто бродили по городу, и это, пожалуй, главное. В Канкане совсем мало европейского типа зданий и почти нет даже характерных для гвинейских городов плосковерхих, крытых толем домиков: Канкан застроен хижинами — круглыми, относительно высокими, без террас, с короткими конусовидными гладкими крышами из кана, и именно это придает Канкану особый колорит…
День, который сейчас начинается, обещает быть сумасшедшим днем. Но начинается он мирно, неторопливо.
Рассвело, и во дворе уже играют дети владельца отеля, француза, и темнокожие ребятишки-соседи.
Во двор въезжает на велосипеде странного вида человек. Он в белом халате и синей накидке, полы которой сшиты внизу. Голова человека повязана темной чалмой, и поэтому как-то особенно ярко блещут белки его глаз и зубы. На руле велосипеда висит тамтам, а в руке у человека палка, похожая на короткую клюшку.
Человек слезает с велосипеда, прислоняет его к террасе и подходит к нам.
— Сайфулайе, — называет он себя и каждому из нас подает руку.
И вид Сайфулайе, и его поведение несколько озадачивают нас, но вскоре все проясняется.
«Сенегальские стрелки» — все мы слышали о них, воинах-африканцах, сражавшихся во французских войсках. Но сенегальцев среди «сенегальских» стрелков было мало. Очевидно, убедившись в мужестве и стойкости мандингов в войнах с Самори, «африканским Бонапартом», французы впоследствии именно среди племен мандингов— малинке, бамбара, диула — вербовали в свою армию «сенегальских» стрелков, и язык мандингов был принят в армии как официальный.
В годы второй мировой войны Сайфулайе, оказывается, сражался в Северной Африке в «сенегальских» частях против армии Роммеля и тогда же он впервые узнал о нашей стране… А теперь в Канкане, в городе, расположенном в семистах километрах от побережья, он неизменно встречает всех приезжающих русских, приходит знакомиться с ними — товарищами по недавней борьбе с общим врагом.
К сожалению, Сайфулайе торопится: он — глашатай; его обязанности заключаются в том, чтобы оповещать население о постановлениях правительства или окружных властей, и он ездит на велосипеде по городу, останавливается в людных местах, бьет в барабан, созывая народ, и зачитывает постановление…Вот и сейчас он получил приказ и должен ехать читать его.
— Много еще неграмотных, — огорченно говорит Сайфулайе.
Это верно пока, но ликвидация неграмотности в стране уже идет полным ходом…
Небольшой сине-белый самолет компании «Аэромаритим» взмывает в воздух, и это означает, что начался перелет в Нзерекоре, в зону влажных тропических лесов… Сверху Канкан больше похож на город — ощутимей размеры, заметней рассеянные среди хижин дома европейского типа… Но Канкан — уже в прошлом, и в прошлом маленький аэропорт с пылающими акациями перед входом.
Под нами — саванна. Район Канкана принадлежит к числу сравнительно плотно заселенных, и внизу то и дело мелькают деревушки с прижатыми к ним полями и заброшенные поля, возле которых уже нет хижин… Потом деревень становится все меньше и меньше… Самолет летит над рекой Ньянда… Саванна пустынна, и вся она в желтых ветровых разводах поваленной слоновой травы. Зелень редких рощиц заметно выделяется на общем тусклом фоне. Отлично видна река — ее петли, желтые отмели, черные глубокие заводи, белые перекаты, коричневатое дно… Я все лелею надежду разглядеть какого-нибудь гиппопотамчика, но пока ничего не получается. Со зверьем нам вообще не очень везло. Если не считать обезьян, неизменных вотуров и крокодила в реке Конкуре, то мне удалось заметить лишь леопарда, скользнувшего в заросли, когда мы ехали на поезде в Маму, шакала, перебежавшего дорогу перед автобусом, и небольшую коротколапую виверру: она убегала от нас по обочине дороги, и я рассматривал полосатого зверька, высунувшись в окошко, до тех пор, пока автобус не обогнал его. К этому маленькому списку можно добавить лишь слонят, с которыми мы играли в ботаническом саду Камаен в окрестностях Конакри… Африканский слон — символ Демократической партии Гвинеи, и слонят содержат в ботаническом саду для различных торжеств.
Кисидугу. Самолет приземляется на огороженном колючей проволокой летном поле.
В Кисидугу мы расстаемся с Птичкиным, неутомимым золотоискателем с забавной чертой характера: он терпеть не может золотых вещей, вида золота; он так и не смог понять известного, наделенного большим тактом и вкусом писателя, избравшего символом искусства цветок из золота — самого продажного и самого загрязненного историей металла… В следующий раз мы увидимся о Птичкиным через год в Москве, да и то лишь в том случае, если проявим большее прилежание, чем после тувинской экспедиции… Птичкина ждут. Он грузит свои объемистые чемоданы в джип под черным брезентовым верхом, обводит нас грустными глазами — в последний момент он все-таки расчувствовался — и садится в машину. Джип рывком набирает скорость и укатывает, пыля, по красной дороге, ведущей к городу Кисидугу… Сравнительно недавно возле аэродрома прошел пал, и Птичкин катит по дороге, вдоль которой растут сучковатые обугленные деревья и пальмы с почерневшими стволами, но зелеными кронами… Что ж, счастливого пути, Птичкин!.. Я слежу еще несколько секунд за стремительно уменьшающейся машиной, а потом бегу за ограду фотографировать грибовидные термитники с толстой ножкой и широкополой шляпой.