Мы рассаживаемся на маленькой площадке президиума. Беавоги — он произносил речь в момент нашего прихода — продолжает говорить, и зал затихает. Сегодня Беавоги одет не в бубу, а в обычный европейский костюм, и лишь на голове у него традиционная барашковая пилотка серого цвета.
Беавоги говорит сначала по-французски, потом сам же переводит себя на малинке, который в ходу и здесь, а в некоторых особо важных местах речи кто-то из президиума переводит с малинке на герзе. Получается не очень быстро, но Беавоги великолепный оратор, отлично владеющий жестом, мимикой, и мне интересно наблюдать за ним… Беавоги переходит к рассказу о нашей стране. «Советская Россия», «Советский Союз» — слышим мы…
Наверно, это и останется в памяти как самое яркое африканское впечатление: стремительный перелет, стремительная гонка на машине по коридору с зелеными стенами и красным полом, крохотный городок Нзерекоре в глубине тропических лесов, заполненный до отказа клуб, и Беавоги, рассказывающий об Октябрьской революции, о Ленине, о войне Советского Союза с фашистскими государствами, о социализме.
Кстати или некстати, но в этом переполненном клубе, впервые с тех пор, как ступил я на землю Гвинеи, вспомнилась мне наша с Батановым детская мечта «лично» освободить Африку от колонизаторов!.. Что ж, при всей своей наивности мечта эта никогда не мешала мне, и сейчас я просто улыбаюсь, всматриваясь в темные плотные ряды гвинейцев, бурно и дружно реагирующих на речь Беавоги.
Для Беавоги наш приезд — повод для серьезного разговора с населением о политике, о назревших проблемах внутренней жизни, и он говорит нам, что мы можем ехать в деревни, в лес, а митинг еще будет продолжаться.
Мы наскоро обедаем, и снова — машины, снова — зеленый коридор с красным полом, мелькание деревушек! нас везут на гору Нимба, самую высокую в Гвинее, в районе которой сравнительно недавно открыли большие залежи железной руды.
— У меня сегодня две лекции в институте, — после долгого молчания говорит Латынина, очевидно, припомнившая, какой сегодня день недели.
«Лекции? — удивляюсь я. — Среди лета — лекции в институте?» И далеко не сразу возвращаюсь к действительности… Лишь немногим более трех недель назад студеный ветер гнал к заснеженным берегам по темным замерзшим рекам катка в Сокольниках эскадры липовых крылаток, и тогда я почти не верил, что через несколько дней окажусь в Африке… А теперь — теперь требуется некоторое усилие, чтобы представить себе нашу нетеплую весну, и почему-то очень хочется, вернувшись, увидеть под Москвой снег…
От Нзерекорё до горы Нимба около сотни километров. Заостренный конус ее уже маячит впереди, и даже можно разглядеть, что на вершине ее нет густого тропического леса. Шоссе все круче забирает вверх, появляются серпантины — поменьше, чем на Усинском тракте в Саянах или у знаменитого Барскаунского перевала на Тянь-Шане, но все-таки настоящие серпантины. Влетаем на расчищенную от леса площадку и почти натыкаемся на большой каменный дом— здание бывшего филиала Института французской Черной Африки. «Бывшего» не только потому, что Гвинея уже не «французская» Африка, но и потому, что филиал покинут французами. Остались цветники, каменные ступени, небольшие бассейны, отличные лаборатории, прекрасные жилые помещения — и сторож-гвинеец при них. Знакомая картина!
Наши географы и биологи с грустным видом маршируют по пустым комнатам, а я решаю сделать еще одну попытку углубиться в тропический лес — на сей раз не в сухой, а во влажный. Увы, как говорится, хрен редьки не слаще: такие же острые колючки впиваются мне в руки и ноги, столь же густо сплетенные лианы преграждают дорогу… Неподалеку от меня — зарастающая тропа: на нее уже выползли гибкие ветви, и мне кажется даже, что постепенно сдвигаются стены леса; ощущение это, наверно, вызвано темнотой — в лесу почти полный мрак, хотя на поляне еще можно было фотографировать…
Никого нет, тихо, и я задумываюсь, припоминаю разные леса, в которых работал или которые видел, чтобы найти аналогию тропическому лесу, сравнить его с чем-нибудь знакомым… Я начинаю издалека, с лиственничной тайги, с кедровых лесов и пихтача Сибири, с березовых колков, вспоминаю дубравы и бучины Карпат, карельскую тайгу с тонкими, как кипарисы, елями, вспоминаю смешанные леса по Вятке, по Оке, тиссовый лес у Мацесты, самшитовую рощу у Сухуми, буйную зелень Батумского побережья… Внешне тропическому лесу ближе всего, конечно, субтропический, но я наконец нахожу аналогию, и аналогию неожиданную… Есть, разумеется, способы борьбы и с тропическим лесом, и сквозь него можно пройти, если нужно пройти. Но все-таки тропический лес давит, гнетет, вселяет чувство безнадежности, обреченности, и этим он напоминает мне… пустыню. Да, нечто подобное испытываешь, когда работаешь в пустыне и знаешь, что вокруг ни жилья, ни воды, и поломка машины может означать — и не раз означала — катастрофу… А лес умеренной полосы — даже сибирская тайга — никогда не вызывала у меня ни растерянности, ни подавленности… Или все дело в привычке?