Как и год назад, луна гостеприимно выстелила на черно-матовой поверхности океана серебристо-желтый посадочный знак «Т». Как и год назад, черный, чуть загнутый к северу рог мыса Алмади окружен белой каймой бурунов. Как и год назад, несмотря на ранний час, широко раскинувшийся Дакар залит светом, и мигают маяки— подмигивают мне, как старому знакомому… Ночь так же черна и так же прохладна, но, собственно, на этом и кончается сходство.
— По-моему, вон того, справа, здания не было, — говорит мне Машковский, вылезший из самолета с неизменным этюдником на плече.
— Не было, — соглашаюсь я. — И того, левее, тоже не было — его только начинали строить при нас.
— Помню, — говорит Машковский, и мы отправляемся с ним по хоженой уже дорожке в зал для оформления документов.
У здания аэропорта нас встречают двое сенегальцев, спрашивают, кто мы, и, узнав, что русские, приглашают в холл — тот самый, где в прошлом году трое из нас коротали скучные часы.
Кузнецов представляет нас главе туристской фирмы мсье Лабери и его компаньону, а потом в холл является полицейский чиновник, и просит дать ему паспорта для оформления въезда.
Визы на въезд в Сенегал мы получили в Париже, и синяя гербовая печать с изображением могучего баобаба удостоверяет право каждого из нас ступить на землю Сенегала…
Мсье Лабери — мулат. У него бритая голова, красивое желтое лицо с томными миндалевидными глазами, небольшая шотландская бородка. Он в сером костюме, белой сорочке, при галстуке. Мсье Лабери сидит в кресле в непринужденной позе человека, привыкшего к салонам, локти его лежат на подлокотниках, и он, соединив руки перед собой, постукивает пальцами о пальцы; на руках у него — крупные перстни. Мсье Лабери интересуется подробностями перелета, спрашивает о самочувствии дам, говорит любезности, шутит…
С аэропортом Йофф у меня связаны свои, особые воспоминания, и, подчиняясь им, я выхожу на веранду и иду к цветнику, где росли бальзамины — их поливал год назад Саль Тахир, пожилой сенегалец из Даганы… Цветника нет. Он разрушен, и невысокий заборчик отнесен теперь подальше от здания… Внезапное ощущение грусти, утраты поражает меня самого, и я растерянно стою под акацией, оглядываюсь, все еще надеясь найти бальзамины…
Меня окликают, и я возвращаюсь в холл. Чиновник принес паспорта. Он с вежливой улыбкой протягивает мне паспорт и желает счастливого путешествия.
Две небольшие машины, сразу набрав высокую скорость, уносят нас с аэродрома Йофф.
Неширокое асфальтированное шоссе разделено надвое шпалерами цветущих олеандров, и мы катим вдоль них, вдыхая запах цветов, катим в Дакар, бывшую столицу бывшей Французской Западной Африки… Освещены, надо полагать, центральные районы Дакара, а сейчас огни его не видны, и машины летят в темноту.
Дакар начался для меня плосковерхими домиками, вдруг попавшими в свет автомобильных фар.
— Медина, — поясняет нам мсье Лабери.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Как ни комфортабельны современные воздушные лайнеры, ночные перелеты все-таки утомительны, и все мы не прочь отдохнуть. К счастью, автомобили недолго петляют по Дакару, — запомнились пустые улицы, массивное здание рынка, — и мы останавливаемся у отеля «Мир». Глина, камень еще хранят дневное тепло; жарковато и душно, и совсем не чувствуется близости океана. В темноте все выглядит мутно-серым, однотонным. Одинокая черная фигура неподвижно застывает неподалеку от нас. Появляются служащие отеля в широченных шароварах и фесках и уносят наши вещи. Протяжно-пронзительно кричит муэдзин с невидимого во мраке минарета, и тотчас в соревнование с ним вступает второй, третий — для мусульман близится час молитвы.
А для нас — отдыха; короткого, но заслуженного отдыха!
Днем улица преобразилась.
Улица наша — и не центральная, и не окраинная; она расположена где-то между мединой и европейской частью города.
Солнце палит сверху, и улица кажется белой, и по этой белой раскаленной улице все время идут люди. Идут к мечети, идут на базар, идут еще бог весть по каким делам. Идут мужчины в белых бубу и красных фесках…
Идут женщины в пышных нейлоновых накидках, в простых платьях, похожих на сарафаны, в кофтах и юбках, идут босиком, в модных туфлях на тонком каблуке; у многих за спиной грудные малыши; на рынок женщины идут с пустыми калебасами или тазами на головах, а с рынка идут с калебасами, наполненными снедью, на ходу подкармливая грудью проголодавшихся ребятишек: они дотягиваются до сосков из-за спины… Изредка по улице черным бисером рассыпаются дети — выкатываются из дворов и рассыпаются по горячим камням, а потом так же стремительно исчезают. Только в дальнем конце улицы подвижные, как ртуть, человечки собрались в плотную кучку: там рисует Машковский.