— Два миллиона рабов прошло через остров Горе, — говорит Решетин. — Представляешь?
С трудом. Не знаю, откуда Решетин взял эту цифру, но слов он на ветер не бросает. Я без спора принимаю ее — пусть даже она немножко завышена. И теперь я знаю, чего хочу; хочу пройти тем же путем, которым прошли два миллиона невольников, хочу— пусть ненадолго! — снять с острова налет современности и увидеть его таким, каким был он в семнадцатом или восемнадцатом столетии. Разумеется, я не стану умышленно отворачиваться от всего, что связано с недавним прошлым или сегодняшним днем. Например, я вовсе не собираюсь вычеркивать из памяти буй с колоколом, поставленный над потопленным в годы второй мировой войны кораблем «Такома». Войска французского сопротивления пытались захватить на этом норвежском судне остров, но потерпели неудачу. Верный вишистам гарнизон потопил корабль, и в бурные ночи звон колокола до сих пор напоминает о погибших…
Но мне важно обнажить корни, и я постараюсь обнажить их, а потом уж вернусь в настоящее.
…Пароходик медленно огибает приземистую круглую крепость, расположенную у самого берега и повернутую амбразурами к морю. В бинокль я хорошо вижу выщербленную временем — а может быть, и не только временем — чуть покатую рябую стену, вижу плоскую крышу с сухой травой и нечто вроде наблюдательного пункта наверху.
— Форт Святого Франциска, — поясняет мсье Диань.
Захватив остров, французы выстроили на нем два форта: Святого Франциска на низменной части острова и Святого Михаила на возвышенном базальтовом плато. В ту пору остров уже был собственностью «Компани дю Сенегаль» — близился расцвет работорговли, и компания укрепляла свои позиции в самом прямом смысле слова.
Катер спешит к берегу, и уже видны сложенные из обломков базальта причалы, развешенное у стен форта свежестиранное белье, и виден вполне современный бетонированный дот, сохранившийся, надо полагать, с дней войны; дот подозрительно следит за нами сощуренными глазами амбразур, и я отворачиваюсь от него и принимаюсь изучать скатившиеся к самой воде стволы старинных пушек, некогда тоже грозно смотревших на море широко раскрытыми жерлами.
Вода у пирса спокойна, прозрачна. По базальтовым глыбам, к которым уже много десятилетий причаливают мелкосидящие суденышки, медленно ползают некрупные, красиво окрашенные морские звезды.
Темная струйка людей — мужчин, женщин, детей с корзинами, калебасами, тазами на головах — стекает по причалу на остров, и мы идем следом, идем знакомиться с достопримечательностями острова Горе, ориентируясь на красную феску мсье Дианя, реющую впереди… Приехавшие вместе с нами горейцы как-то внезапно исчезают из глаз, скрываются в проулочках, а мы сворачиваем на узкую набережную с небольшими веерными пальмами и шагаем за мсье Дианем вдоль плотно составленных массивных двухэтажных домов, стены которых скрывают от нас внутреннюю часть острова…
Сейчас некоторые улицы на острове Горе носят название парижских улиц, и по одной из них — Сен-Жермен — мы пересекаем поселок. Ноги увязают в песке. Жарко. Ветра не чувствуется. Здесь, во внутренней части островка, преобладают одноэтажные домики под плоскими черепичными крышами. Окна закрыты ставнями — дома кажутся слепыми. Много брошенных, полуразвалившихся зданий… На земле играют дети… Изредка проходят женщины с ношами на головах… В тени редких зеленых деревьев лежат мужчины.
Мсье Диань подводит нас к воротам какого-то дома, открывает их и приглашает войти во двор. Там, на тесном внутреннем дворике, стряпают и стирают женщины, там прокаливается на солнце выстиранное белье и играют ребятишки, среди которых я замечаю курчавого мальчишку с приплюснутым носом — Бабакара. Стены дома сложены из крупных сцементированных обломков базальта и производят внушительное впечатление. На первом этаже я обнаруживаю только узкие двери, а на втором, обнесенном балюстрадой, — и двери, и окна…
Мсье Диань говорит, что мы находимся во дворе «дома рабов», главной достопримечательности Горе. Дом был выстроен французскими работорговцами в 1776 году, в пору процветания работорговли, и вполне сохранился до наших дней. На втором этаже, над казематами, там, где раньше жили работорговцы и надсмотрщики, теперь живут горейцы. А нижние этажи пустуют — мы можем сами убедиться, что жить в них нельзя…
— Патрон! — окликает меня Бабакар.
Продолжая слушать мсье Дианя, я оборачиваюсь к нему.
Бабакар показывает мне на черный дверной проем, из которого веет сырым холодом, и первым исчезает в нем. Я осторожно вхожу следом, вхожу в длинный каменный коридор, в дальнем конце которого виднеется узкий светлый проход… Бабакар, шлепая босыми ногами по каменным плитам, бежит впереди, и я вижу его тонкую темную фигуру на светлом фоне двери… Бабакар на секунду застывает там, у выхода, а потом исчезает… Я не тороплюсь. И когда глаза привыкают к полумраку, я обнаруживаю в коридоре двери, ведущие в каменные мешки без окон… В каменные мешки набивали невольников, а по коридору день и ночь мерным шагом выхаживали надсмотрщики… Трупы умерших от холода и сырости выбрасывали через узкую дверь прямо в море. Впрочем, некоторые историки оспаривают это. В восемнадцатом веке, когда были выстроены казематы, через Горе проходило столько невольников, что трупами вскоре оказался бы завален весь берег, пишут эти историки. Работорговцы, несомненно, заставляли закапывать трупы, утверждают они. А через щель невольников выводили на берег, чтобы погрузить на корабли…