Там, в саванне у шоссе, я поверил в баобаб, поверил в его будущее.
Теперь, несколько часов спустя, глядя на освещенные электричеством волны Атлантики, я думаю о тех, кто вправе признать в баобабе свой символ независимости, думаю о сенегальцах.
Я вспоминаю Сен-Луи, Варварийскую косу. Мы вышли на нее в час возвращения рыбаков-уолофов, и по всей косе группами стояли, сидели празднично одетые женщины и дети — жены, сыновья, дочери промышляющих в море мужчин: океан суров, и пока длинные разукрашенные форштевни пирог не уткнутся в пляж и не будут выброшены на плотный мокрый песок тяжелые связки тунцов и морских окуней, — до тех пор всякое может случиться, всякое можно ожидать…
Я еще раз мысленно проезжаю по земле тружеников-сереров, своими руками преобразивших край, я еще раз мысленно прохожу по острову Фадьют, насыпанному серерами в эстуарии реки Салум…
Они, эти сенегальцы, неотделимы от земли, на которой трудились веками, как неотделим баобаб-крестьянин от выженной солнцем саванны, — они равны друг другу, они в одном ряду.
Дня два назад, вечером, мы были в театре и смотрели национальные сенегальские танцы, которые подчас сводились к пантомиме. Одна из пантомим изображала больного, которого разные врачи пытаются по-разному, но одинаково безуспешно вылечить… Исцелил больного юноша, вбежавший на сцену со словами: «Сенегал получил независимость!» Бывший больной темпераментно пустился в пляс, а зал неистовствовал, и через головы сидящих в первых рядах европейцев на сцену обрушивались прямо-таки шквалы аплодисментов, топота, криков…
Сенегал независим. И хочется от души пожелать, чтобы эта независимость крепла и чтобы наливался свежими силами баобаб, у подножия которого расшиблись бензовозы двух иностранных фирм.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
После прощального ужина мы еще гуляли по Дакару, выходили к океану и любовались черной звездной далью с обрывов Зеленого Мыса. А сейчас раскинувшееся над Африкой звездное небо зовет нас в дорогу.
В час отъезда, как и в час приезда, улицы Дакара пустынны. Пронзительный крик муэдзина воспринимается нами как последнее «прости», посланное Дакаром вдогонку машинам, уже вылетающим на прямое, разделенное надвое шпалерами цветущих олеандров, шоссе…
Нам предстоит бросок во внутренние районы Африки, но, пожалуй, это сказано слишком торжественно — нам предстоит обыкновенный перелет протяженностью всего в полторы тысячи километров…
Заурядность его очень уж очевидна после первого космического полета, осуществленного первым в мире космонавтом— нашим соотечественником… Я принимаю эту поправку в собственных раздумьях, но именно в Африке, в Сенегале, мне дано было еще раз убедиться в преемственности подвига, дано было понять простоту великого.
Позавчера, когда нас возили по Дакару, автобус проехал мимо высокого белого обелиска, установленного на берегу океана и окруженного пышно разросшимися кустами алой и розовой бугенвиллеи… Один из литераторов, участвующий в нашей поездке, попросил узнать у гида, мсье Дианя, в честь кого воздвигнут обелиск.
— В честь Мермоза, — ответил мсье Диань на переведенный ему вопрос.
— А кто такой Мермоз? — спросил литератор.
— Летчик-герой, — ответил мсье Диань.
Лаконичность гида не устроила литератора, и он уговорил историка, владеющего французским, узнать, что все-таки совершил Мермоз… И мсье Диань рассказал историку, что Мермоз первым проложил авиатрассу через Атлантический океан, первым стал перевозить почту и пассажиров из Буэнос-Айреса в Дакар и обратно.
— Он завез к нам из Южной Америки бугенвиллею, — добавил мсье Диань, — и поэтому ее посадили вокруг памятника.
Ответ историка литератору — уже по-русски — прозвучал так:
— Никакой он не герой, этот Мермоз. Он первым перелетел из Южной Америки в Африку, вот и все.
Мсье Диань мог бы добавить, что Мермоз, кроме того, первым проложил авиатрассу над Сахарой из Касабланки в Дакар, — нам еще предстоит воспользоваться ею, — что Мермоз первым разведал трассу над Андами, наконец, что Мермоз погиб в волнах того самого океана, на берегу которого стоит белый, окруженный алой и розовой бугенвиллеей, обелиск в его честь… По-моему, мсье Диань ошибался, полагая, что именно Мермоз тридцать лет назад завез бугенвиллею в Африку; наверное, он просто взял с собой несколько веток и они лежали возле него в самолете, когда, уже у берегов Африки, он попал в полосу смерчей и бурь и едва выбрался из нее.
Впрочем, я мог бы сам рассказать обо всем этом историку и литератору, но мне не захотелось… Гуляя по пляжу у отеля «Н’гор», — мсье Диань устроил нам небольшую передышку, — я думал не о наивности историка, отказавшего в героизме Мермозу, и даже не о короткой человеческой памяти: я думал о колоссальном изменении масштабности творимых на земле дел.