Кавус и вправду тот самый ловец снов, с коим я поменялся личиной, потому что мне нужны были третьи глаза, дабы никто не мог заметить за ними вторых, принадлежащих обладателю золотого оберега. Но та личина, что я дал ему, вовсе не моя, а личина шайтана. Но только слепцы могут не признать в человеке человека, какую бы уродливую личину тот ни носил. А личина шайтана вовсе не уродлива. Я должен найти человека с золотым колесом в этом времени, чтобы дожить спокойно хотя бы оставшуюся часть отведенного мне. Если же говорить о том, в какую пещеру хотел отнести розу Гурцат — ты можешь не говорить здесь загадками, ибо Шегуй не принадлежит воинству Гурцата, — то я никогда не пойду с Гурцатом, и как раз потому, что он входил в эту пещеру. Если ты думаешь, что моя цель — извести человеческий и божий род, то ты ошибаешься, ибо эта цель недостижима и мы, шайтаны, не стремимся к ней. Все, что нужно нам, — не допустить людского возвышения, ибо тогда мы сгинем. Но сгинем мы и в том случае, если падут люди и боги. Но ты ведь знаешь человека, носящего золотой оберег. Почему бы не рассказать мне о нем? Возможно, я даже встречался с ним, и тебе не придется говорить много. А я в ответ помогу тебе, если смогу.
— Пожалуй, я соглашусь с тобой, если ты не лжу молвишь, — кивнул Некрас. — Когда и ты так говоришь и мне так слышится, что человек с золотым оберегом в сон Гурцатов заглянул и видит в нем черное облако, что проницать нельзя, то так оно и есть. Сиречь есть облако, и видит его Гурцат во сне. А когда так, то имеется человек — ловец снов, что может в этот сон заглянуть и все про то облако вызнать. Я вот могу, говорил уж, руду в глубинах услыхать, а в облако то — нет мочи! На то и надобен мне ловец снов. А ты его долгом обязал. Верить тебе, так я не верю. Но слышу, что пусть и шайтан ты, а вещи для людей полезные говоришь. А может случиться, и делаешь иной раз. Коли есть такой способ, чтобы с тобой уговориться, то вот как поступить надлежит: с тем, кто оберег золотой носит, я тебя сведу. Или скажу хотя бы, как найти его. А ты отпусти того, кого Кавусом звать. Пусть он в Гурцатовы видения проникнет, а я ему пособлю.
— Есть способ такой договор заключить, — молвил Булан и отчего-то глянул на Шегуя. Мергейт курил, будто ничего странного здесь не говорили, и сам не сказал ни слова против. Этого одобрения Булан, видимо, и ожидал. — Только ответь: зачем тебе знать, что скрывает в видениях Гурцат? Если он причинил тебе или твоему народу необратимое зло, то почему бы тебе просто не убить его звуком, например? Я знаю, что есть звуки, способные убивать. Зачем тебе рыться в его снах?
— Чудной ты, шайтан, — покачал головой Некрас. — Убить — на то много разумения не требуется. Что с того, что убьем? Кто поручится, что завтра десяток Гурцатов из степи не прибегут? Мне знать надобно, что за сила в нем, что такое его на зло толкает и что мне побороть надлежит. Знаю, что по степи сквозь сон Гурцатов катится глыба темная, она мне в моем деле помеха, зане звук ее не проницает. А когда так, то, встань такая поперек времени, ни я, никто иной к началу не доберется. И будем жить без главного корня — негоже это для рода людского. А когда будем знать, в чем причина, то дело ино пойдет: не Гурцат нам враг, а то, что им движет.
— Трудно ж тебе жить будет, раз так думаешь. — Булан поглядел на Некраса глубокими и грустными глазами. — Зло сокрушить, да еще по справедливости? Хорошо. Кавуса я отпущу. И слово даю, что тому, кто оберег носит, худа не сделаю…
Тут Некрас понял, что ровно так же, как он приноравливался к языку манов и саккаремцев, Булан просто, послушав Некраса лишь немного, стал беседовать на веннский лад.
— Хватит ли того, Шегуй? — обратился он вдруг к мергейту.
— Еще немного. — Старший караванщик разлепил наконец ставшие, казалось, каменными в своей сомкнутости губы. — Сам поможешь, если надо будет. И Кавусу, и Некрасу, и тому, кто оберег носит. И Серому Псу, о котором Хайретдин рассказывал.