Мергейт отложил трубку, обратился к кудеснику:
— Тебе странно, должно быть, что Булан спрашивает моего позволения? Наверное, странно тебе и то, что он лишь спрашивает, но не ждет приказаний? — Мергейт усмехнулся. — Что ж, это очень просто объясняется. Булан спрашивает не позволения, а лишь осведомляется о законе, ибо я лучше знаю его. Потому что я тоже шайтан, и мое пребывание шайтаном гораздо дольше, чем у него. Но я шайтан народа мергейтов, а он — народа вельхов с полуночи, и мы не можем ни приказывать друг другу, ни противодействовать. Но объединиться можем, если захотим. Сейчас мне противно то, что делает Гурцат, потому что он истребляет песнопевцев по всей степи, зане видит в них соперников себе. И может быть, он прав как властитель. Но я вожу караваны и сам слагаю песни и стихи и не считаю за справедливость потерю друзей из-за какого-то властолюбца. Но я не могу причинить зло человеку одной со мной веры, а потому могу лишь подсказать Булану, как действовать ему. Подсказать о законе, но не научить, как навредить Гурцату. Вот тебе я волен устроить козни, но не буду этого делать, потому что ты тоже искусно слагаешь песни и сказания и оттого тоже одной со мной веры, хоть никто никогда не строил храмов ее богам.
И историю свою я рассказал для тебя, пускай ты и занимаешься делом, которому мы, шайтаны, должны становиться поперек дороги. Дело в том, что над миром ныне темные времена, кои темны и для нас, поэтому сейчас мы можем даже помочь друг другу. Но это ненадолго. Лет через двести все может перемениться, а слишком большой свет — ты слышал то, что говорил Булан, — невыгоден нам. И тогда берегись!
Сейчас мы находимся во владениях манов, и никто не может судить здесь ни меня, ни Булана, или как там его зовут вельхи. А потому мы оба можем позволить себе немного больше, чем если бы эта стоянка была в Вечной Степи или на Восходных Берегах. Посему Булан может, если захочет, ответить на твои вопросы, если они есть у тебя. И помни, что договор с шайтаном, если он заключен не на твою душу, не может повредить тебе перед твоими богами или богом.
Сегодня я изменю обыкновению и не пойду отдыхать раньше часа Дракона, поэтому можете беседовать, не опасаясь никого. Тебе же, — обратился он к Мервану, сидевшему тихо, будто и не дыша, — здесь не будет работы. Можешь отправляться к своим ослам.
— Нет, я дослушаю, — глухо проговорил купец и снова замер, завернувшись в черный бурнус, словно большая черная птица, обхватившая себя крыльями.
— Тогда скажи, мил человек, как звать тебя по-вельхски? — задал Некрас свой первый вопрос, попутно прислушиваясь к Мервану. Но тот затаился так, что ни единого звука — ни дыхания, ни стука сердца — Некрас от него поймать не мог. «Не он ли тот, кто у нечисти души собирает, ровно в бездонную торбу?» — помыслил он, но тут Булан стал отвечать.
— Если ты полагаешь, что у шайтанов есть имена, то ты ошибаешься, — заметил собеседник Некраса. — Имена принадлежат богам, и те, кто отошел от богов, утрачивают и имена. Названия остаются лишь у телесных оболочек, которые шайтан, как известно, может менять. То, что вы, венны, называете нежитью, отнюдь не то же самое, что шайтаны, ибо могут жить и без людей и не отошли от ваших богов. Но я, как ты уже слышал, не вовсе шайтан; а потому имена у меня есть. На полночь от горного отрога, за перевалом, про который давеча говорил Хайретдин, у каждого народа для меня есть свое имя. Но искони я вельх, и родители нарекли мне имя Брессах Ог Ферт. Если тот, кто носит золотой оберег, помнит это имя, он поведает тебе обо всех встречах со мной.
— Скажи тогда, Брессах Ог Ферт, — продолжил Некрас, — правда ли, что ты носишь с собою тот самый меч, рассекающий время? И когда так, к чему делаешь ты это в дикой пустыне?
— Я опять должен заметить тебе, что не являюсь до конца шайтаном. И поскольку я большей частью человек, то поиски всего, что ищет человек, не чужды мне. Тот золотой оберег из розы способен не только проницать мои сны и беспокоить меня. Через него виден тот край и то время, где ждет покой. Такое видение недоступно шайтанам, ибо для них нигде нет покоя, они потому ниже людей и, только став людьми, могут обрести должную остроту взгляда. У людей иная судьба, но они, в отличие от шайтанов, не знают, что ждет их за притином преображения. Потому я, используя могущество шайтанов и знание людей, могу заглянуть за этот порог, но для этого мне нужно золотое колесо. Чтобы добыть его, я и заключил договор с ловцом снов Кавусом, для того дошел до розы и принцессы, но так и не обрел искомого, ибо не знал слова, способного открыть уста принцессы из Халисуна. В поисках этого слова я прошел тысячи верст по сухим степям, горам и пескам, повторяя путь знаний, которые есть у нее, и спрашивал у мертвых и живых народов, у руин и духов, даже открывал прошлое время. И ты и вправду великий кудесник, если сумел опознать эти отверстия во времени. Ты из тех, кто мог бы пойти вслед за шайтаном, если бы я был обычный шайтан.