Зорко тоже присел на поваленное дерево. Серая переминалась рядом, ожидая, когда же прикажут идти прочь из чащи туда, где есть лужайка, чтобы прилечь, и трава. Зорко коснулся рукой ошейника, и тут началось то, чего давно уж не случалось. Серебряным светом зажглись в тисненых узорах причудливые вельхские буквицы, и лики таинственных богов проступили из сплетений кожаных ветвей. Как и тогда, перед малым ручейком в долине за Нок-Браном, удивительная свежесть непридуманного, изначального мира коснулась лица Зорко, промыла засоренные трухой и прахом глаза, смахнула затхлую паутину, затруднявшую слух и дыхание, и запах тысячи неистовых трав, запах земли, воды и неба наполнил грудь, и весь лес, от вершин сосен до коней, до дна самого глубокого озера, отозвался голосами в его сердце. Причудливым, извилистым путем, пронзая земное чрево и взбираясь по горным жилам к самым небесам, текло яростное и ясное пламя веннского костра и вспыхивало на Восходных Берегах, в вельхских кузнях, и дальше, морскими янтарями и золотыми жилами, текло за море, наполняя светом и жаром новое солнце и полнясь от света его. Веннской рекой, синими струями, плыли к границе небоската, где море и небо сливаются в единый поток, уплывали вельхские воины мимо диких и дивных островов, мимо последних скал-столпов, меж коими расплавленное и усталое от собственного огня солнце блаженно погружается в прохладные волны. Плыли туда, где у корней двух великих деревьев сбился и вырос из прилипшей земли остров Ирий, где всем есть место на теплой мураве для отдыха и покоя. И где-то там, рядом и в тот же миг далеко, меж всякими временами, ни в небе, ни в море, ни в огне, ни в хладе, причудливый и манящий, окутанный туманом, осиянный вечными двумя зорями — утренней и вечерней, в серебре и сини, киновари и золоте, красно украшенный и сам собой свежий и зеленый по-весеннему, плыл-летел на луче лунном и солнечном чудесный Травень-остров, и боги вельхские смотрели все в его сторону, и по лучу их взора восходила туда дорога, поросшая травой и посыпанная, точно инеем, звездами.
Когда-нибудь он ступит на эту дорогу, если и сейчас не идет по ней, и там, должно быть, его глупое сердце успокоится, пораженное без зависти тем, что сотворили самые великие мастера. С ними будет он соперничать всю жизнь и никогда их не одолеет, но зато, может статься, там, за морями-облаками, когда его давно не будет здесь, кто-то из них вдохнет искру души в то, что сделано им. Вдохнет через души других, и его буквицы — его линии и узоры, его краски и лепнина, его металл и заключенные в вещество художества — заговорят и заживут, как ныне говорят и живут древние клинки и книги. А на дороге под сапогами захрустят звезды, останутся тени, потому что каждый, кто проходит по этой дороге, достоин того, чтобы оставить ей тень. Тень его, и еще тени лошади и собаки, потому что это вечные три спутника любой дороги, кто бы ни парил над головой в поднебесье — орел ли, ворон ли.
Песни от реки и с поляны сплелись точно нити в единую вервь, точно тугие струи в единую реку, и река эта понеслась вдоль земли-весны, звенящей и шепчущей, радостной от серебряной воды-песни, несмотря на всякие войны и лихо. Кровь алая и темная, кровь праведная и дурная, красная животная и зеленая древесная ушла в эту землю и стала ее соком и плотью, и камни, впитывавшие ее тысячелетиями, сделались мудры и заговорили. Ночь овеяла землю и омыла ее, и живой влагой — от самого ночного неба, с листа на лист, с ветви на ветвь, с еловой лапы на траву, с травы в землю, — сладким соком сочилась любовь, и все тело земли ожидало ее, тугое и мягкое, жадное и тайное, благодарное и благодатное.
Забрезжило утро. Первый серый свет пробудился где-то в дебрях, в стороне печища Серых Псов, осветлил черные ветви и листву, а потом набряк, налился и розовым дождем заструился по лесу, разом захватывая и засеивая длинные полосы меж тенями от стволов.
Стало прохладно и сыро, и Зорко с грустью проводил последний отблеск серебряной дороги, ведшей к его зеленому острову. Война кончилась этим утром, опрокинулась в реку, растаяла в розовой заре, будто ее и не было. Остались только усталость и горечь — вечные спутники человека, без которых человека и нет. Они встречают его после каждого утра и уходят куда-то под ночь, исчезая в сумерках и полусветах.