— Поздорову вам, гости дорогие. — Она вышла из дому, красивая, в расшитой цветным бисером кике, с тщательно убранными волосами. — В дом проходите, не стойте на дворе. Зорко, ты так пойдешь или верхом? Сумку седельную собирать или короб?…
Осенние дороги в конце месяца листопада были полны воды и жидкой холодной грязи. Зорко вспоминал золотую в это время долину ручья Черная Ольха на Восходных Берегах и с тоской взирал на ржавую, редкую уже листву пустынных лесов за великой Светынью, неулыбчивой в это бессолнечное время, плескавшей тяжкой, точно крушецовой волной. Их путь лежал почти в ту же сторону, куда по весне ушел Некрас, но он, в поисках ловца снов, повернул на полдень и восход и нашел того, кто ему нужен, гораздо быстрее, чем думал, но не сумел угадать его истинного лица под личиной шайтана. Четверо путников взяли на полдень и закат. Им надлежало перевалить через горы, одни и другие, пройти Кондар и Нарлак и где-то меж Халисуном и Саккаремом встретиться с катящимися на полночь и закат непобедимыми тьмами Гурцата.
Брессах Ог Ферт был прав, когда сказал, что они поведут друг друга, потому что каждый из них видел цель их похода, но каждый видел ее по-своему. Цель эта была далека, и найти степное войско на просторах Саккарема так, чтобы безошибочно встретиться с ним, пока не случилось самого страшного, было трудно, а для одного и вовсе не посильно. Гурцат стремился к той же волшебной розе, за которой некогда, совсем недавно, в образе шайтана рыскал Брессах Ог Ферт. Ту же розу держал в руках Кавус, умевший странствовать по людским снам, и он же мог шаг за шагом найти Гурцата по следу его сна, через который мчался черным перекати-полем чужой, гибельный сон. Зорко, не зная ничего ни о розе, ни о том, что случилось на караванном пути меж Хорасаном и Халисуном, проницая перекрывающие друг друга облака чужих снов, выглядывал меж небом и землей свой заветный Травень-остров. И, не зная, каков этот остров на самом деле, каждый раз сравнивал свои грезы о нем с тем, что ему открывалось, и все видел словно бы сквозь призрак этого острова. В конце пути он увидел розу, точно солнце вставшую над его землей, свободной от лжи, сгоревшей в горячем ветре. И эту розу он мог найти и отличить ее от всех других. И эту розу никак нельзя было отдавать Гурцату.
Черный пес, так и оставшийся непонятным для Зорко, рысил рядом с ними, снося все невзгоды осеннего ненастья и бездорожья. Брессах Ог Ферт, которого пес не жаловал, теперь никак не смущался зверя. Это случилось, когда Зорко дал колдуну взглянуть в золотой оберег. Что он увидел там, вельх не сказал никому, но собаки уже более не избегал.