И тут по проходу раздался стук подкованных сапог, лязг железа, бряцание кольчатых броней. Шли стражи и надсмотрщики. Настало время выходить на работы. Каждому полагалась тарелка безвкусного варева и кружка подогретой воды с каплей разведенного в ней вина, а после — работа на десять больших галирадских колоколов. В подземельях давно перестали жить по солнцу.
В пещере за толстой стальной решеткой задрожал, упал на пол красноватый факельный свет. Загремел засов, щелкнул хорошо смазанный замок, отпираемый огромным ключом. На пороге появился старший. Наружностью саккаремец, среднего роста, коренастый, плотный и, как видно, недюжинной силы. Обут он был в сафьяновые сапоги и носил черный и плотный халат, какие носят в Саккареме и в степи, когда идут с караваном. Но халат был хорош и расшит серебряной нитью. В правой руке саккаремец держал ту самую злую плеть с камнем на конце хвоста, поигрывая ею. Пальцы левой он заложил за широкий пояс. Венн ясно увидел, ибо глаза его давно привыкли к сумраку каверн, что на каждой руке у саккаремца недостает по два пальца: указательного и мизинца.
— Что, Некрас, ловец звуков, не спится? — ухмыляясь, обратился он к Волкодаву. Волкодав не знал саккаремский, мог лишь отличить его от других языков. И тут, как было и в тот раз, когда он переметнулся в тело Зорко, он ощутил, что понимает, что ему говорят. И язык его ответил за Волкодава, который так и не ухватил связи меж помыслом и изречением.
— Кто не по солнцу живет, тому невдомек, — буркнул венн.
В ответ свистнула плеть. Удар не был в полную силу, даже не вполсилы, и Волкодав легко перехватил бы его, но не стал спешить. Он теперь умел держать удар так, чтобы не было ущерба и чтобы враг поверил, что одолевает, и стал беспечен, позабыв об осторожности. Каменный груз чувствительно, даже больно ударил по умело подставленному плечу. Мускул венна на мгновение стал вдруг тверже камня, и камень отскочил от него, как от стены. Волкодав наблюдал, как в Шо-Ситайне умельцы, укрепляя в земле острейшее копье, давят на острие горлом и копье ломается. Такое венну не было надобно, он не собирался тешить зевак на площадях, зарабатывая монету, но собрать всю силу и твердость тела в одном маленьком его кусочке порой было необходимо, и Волкодав обучился этому.
Саккаремец явно не был удовлетворен. Даже не самим ударом, а тем, как отозвался на него этот Некрас, — Волкодав знал теперь свое имя. Он хотел, видать, ударить еще, посильнее, но старший в страже остановил его:
— Еще успеешь, Мерван. Смотри, вот он вызовет тебя на поединок. А сейчас недосуг. Надо работать.
— Пусть вызовет, — осклабился Мерван. — Пусть раздают похлебку. И быстро.
Саккаремец хлопнул плетью об пол так, что Волкодав понял: бить Мерван умеет и драться тоже. Но не так хорошо, чтобы не справиться с ним.
Когда надсмотрщик вышел, Волкодава кто-то тихо тронул за локоть. Это был старик раб. Впрочем, здесь не было стариков. Ими здесь становились двадцатилетние после пяти лет работы.
— Господин, — тихо заговорил он по-нарлакски, — жила, на которую ты указал нам в прошлый раз, истощается. Если ты будешь так добр, найди нам еще одну. Это облегчит нашу участь еще хоть ненадолго. И твою тоже.
Волкодав знал не понаслышке, что работающим в штольне, где рабы сами находят жилу или залежь самоцветов, дают больше еды и больше отдыха. И меньше наказывают. Должно быть, Некрас не жаловал своим умением надсмотрщиков, коли до сих пор работал в штольне. Но не устоял, чтобы помочь рабам, указал им, где искать жилу.
— Я постараюсь, — ответил венн. Он не стал просить, чтобы его не звали «господином», зане у нарлакцев таким образом было принято соблюдать вежество. — Скоро ли день, когда можно будет вызвать надсмотрщика на бой?
— Через два выхода на работы, господин, — почтительно проговорил собеседник. Был он, видимо, ровесником Некрасу и некогда даже отращивал брюшко, как было принято среди зажиточных горожан Нарлака. Но теперь до глаз зарос черной бородой, где уже вовсю, как в породе, богатой серебряными жилами, блестела седина, кожа на щеках стала лишней и обвисла, глаза запали глубоко и слезились от вечной каменной крошки и дрожащего факельного света. — Но опасайся: он силен, как нечистый дух. А саккаремцы — вот Асхат, к примеру, — говорят, что он шайтан…
— Значит, свой оторванный хвост он носит в руке, — бесстрастно заметил Волкодав. — Кто-то уже лишил его пальцев, а я лишу его хвоста.
Хриплые, сдавленные звуки в ответ были, должно думать, смехом. Собеседник смеялся, но в подземельях быстро забывают, что такое смех и как надо смеяться. А вспоминают после с превеликим трудом. И от этого — от смерти смеха в душе — здесь умирают быстрее всего, как осознал Волкодав через годы.
* * *