И Мойертах работал так, как только позволяло его надежное тело и крепкое разумение, достигая самой границы тех рубежей и глубин, до коих разливалась его душа. Он знал, что может создавать чисел больше, чем уничтожал, и тогда душа его будет расти и силы его тела и разума не уменьшатся. Но едва вес тех чисел, что он отнял у мира, превысит вес тех, что он создал, его умение станет съеживаться, как усыхающий хлебный мякиш, пока не засохнет и не затвердеет, ровно сухарь, который вскоре рассыплется на бесполезные людям крошки, кои в свой черед обратятся в хлебную пыль, не надобную и вовсе никому, инда птицам и червям. И меч его тогда перестанет слушаться его и прольет невинную кровь, разрушая круг слов, что держат его холодное железо в подчинении владетелю. На Мойертахе лежал запрет, наложенный на него по ту сторону холмов, и о странствии туда он никому не говорил. И он не желал, чтобы этот запрет с него сняли, потому что не боялся справедливой смерти. Он знал, что смерть не бывает случайна и тот, кто разумен, всегда знает о справедливости смерти: он страшился смерти от глупости, поелику незнание о справедливости кончины не защитит от нее, но лишь поселит в душе излишнюю суетность и боязнь, отнимающие внутри души место, которое лучше было б отдать любви.
Мергейты, как ни быстры были их кони, не успели уйти от веннов. Мойертах врезался в поток отступающих степняков почти посредине его, ближе к голове, а с другой стороны малой, но бесстрашной силой напали уцелевшие в рубке вельхи. И поток стали, огрызающийся смертоносными саблями, подобный реке острых ножей из вельхских сказаний, не сумел перехлестнуть такую запруду и оказался разорван.
Мергейты не смогли разбросать по сторонам преградивших им путь веннов, не смогли прорвать их строй натиском, не смогли уйти в сторону. Они, числом более полусотни, очутились в окружении, потому что веннский отряд, спустившийся с холма, ударил им в тыл. Мергейты стали выстраивать круг, как бывало ограждали в степи свой лагерь, поставив кольцом повозки и метая из-за них стрелы. Но веннов было больше, они пользовались теснотой, стаскивали степняков с седел, кололи копьями и рогатинами людей и лошадей и не давали стоптать себя конями, выставляя перед собой те же копья и рогатины. А те венны, что были в третьем ряду, не забывали пускать меткие стрелы, потому что с такого невеликого расстояния венны не промахивались.
Сотник развернул было тех, что остались с ним и не попали в окружение, и попытался извне разорвать кольцо из пеших вражеских воинов, но венны встретили его и те два десятка всадников, что остались еще с ним, стрелами и остриями копий, точно огромный колючий еж выкатился вдруг на Бильге. Всадники веннов и вельхов, коим уже нечего было делать в тесном бою, что вели венны с окруженными мергейтами, зане в кольце становилось слишком тесно и длинные мечи конников становились малополезны, ведомые высоким рыжим вельхом и чернявым бородатым венном, хилым с виду, но жилистым и подвижным, устремились к нему.
Тогда сотник приказал тем, кто остался вне окружения, развернуть коней и бежать. Он повел их вниз по склону, все более и более крутому, сквозь ельник, в долину озера. Там, на другом берегу, острый взгляд его различил две тропы, которыми лошади могли выбраться на кручу. Это были даже не тропы, потому что никто их не протаптывал. Это были пути, которыми сотник собирался пройти по склону, наверняка венны не смогли бы в должном числе встретить мергейтов наверху, дабы сбросить мергейтов обратно. У них попросту не хватило бы сил окружить весь берег озера, а у пеших не хватило бы времени преодолеть три версты до него после кипевшего еще боя, который был окруженными заведомо проигран.