Мойертах опустил в ножны свой клинок, вытертый о рубаху поверженного им степняка. Сам он опять не получил ни единой раны. Вельх верил, что, покуда соблюдает равновесие на видимых по эту сторону холмов только ему весах, ни клинок, ни стрела ему не страшны. И весы мира, построенного им вокруг себя, отвечали верным весом: за всю войну у Мойертаха не было ни царапины.
— Скажи, Мойертах, правда ли, будто Зорко Зоревич с убитых мергейтов снимает рубахи и пишет по ним буквицы? — это подъехал Охлябя.
Кольчужный доспех на нем был где разрублен, где поврежден, а шуйца ниже локтя была ранена глубоко, и рана сочилась кровью сквозь наскоро наложенную повязку.
— Правда, — ответил Мойертах. — Только он на тех пишет, какие сам добыл. Что мы здесь собрали, ему не подойдут.
— Вот как? — усмехнулся Охлябя. — Значит, не каждая рубаха ему подходит? А что пишет, не скажешь ли?
— Книгу творит, — пожал плечами Мойертах. — В ваших краях пергамент раздобыть нелегко.
— Книгу… — повторил Охлябя. — А вроде и воюет не худо, и искусник, поговаривают, не из последних был. Отчего отсюда к вам ушел?
— А ты его, Охлябя, сам спроси, — посоветовал Мойертах. — У нас его за чужестранца не считают. А у вас, как я погляжу, точно на гостя смотрят.
— А это ясно станет, когда он к Серым Псам вернется в печище, — молвил Охлябя, морщась, будто от досады, на деле же — от боли. — Я заглядывал в то, что он пишет, но ни буквицы разобрать не могу.
— Он по-аррантски пишет, иной раз на вельхском, — пояснил Мойертах. — На веннском редко.
— Отчего ж так? — удивился Охлябя. — Слов, что ли, ему мало?
— Мало, — кивнул вельх. — Есть слова, коих на веннском нет.
— Ведаю, — кивнул Охлябя. — Вельхским мечам в нашем языке названия нет. Да нешто этих слов столь много?
— Немало, — подтвердил вельх. — Но того паче то, Охлябя Снежанич, что мыслить надо по-аррантски, чтобы ту книгу составить, какую Зорко пишет. И писать, значит, тоже по-аррантски.
— Это зачем еще такая блажь? — не понял Охлябя. — Или венны думают иначе?
— Иначе, — опять подтвердил Мойертах. — Я венскую песню на вельхский переложить могу, но петься она не будет. И книги так же. Они вроде песен, только зело великих.
— Что ж, дело доброе, и о нас, глядишь, худого не напишет, — кивнул Охлябя. — Да вот венны этой книги не прочтут. Его и без того Зорко-вельх величают иной раз, за глаза, а меж тем у него мать жива и родня. Словно заново человек в ваших краях родился, а может, подменили его. Молодые его слушают, а я и пробовал, и вроде складно говорит, а понять не могу. Только тогда и чую его своим, когда он за меч берется.
— Братство по мечу в наших холмах — высокое братство, — отвечал вельх. — Не думаешь ли, что молодых за собой в наши холмы уведет? — спросил он Охлябю.
— Увести не уведет, — отверг такую возможность венн. — Другими — сделает, пожалуй. До сего времени дети на отцов были похожи. Теперь время меняется.
— Это не странно, — откликнулся Мойертах. — В холмах время менялось столько раз, что загустело и почти остановилось. У вас отныне будет два времени — а это не так и много, — и вы станете старше. Твои дети будут старше тебя и мудрее, хотя это и кажется необычным. Только не заставляй их повторять твои неудачи, иначе они запомнят только их, а об удачах забудут. Тогда ты умрешь для них, и у них опять останется только одно время, которое они плохо знают.
— Мудрено ты говоришь, Мойертах, — кивнул Охлябя. — Наверное, и вправду только по-аррантски об этом короче молвить можно. Но я твои речи понял. Видно, ты и прав, только от правоты твоей не проще. Оттого, что изменить ее нельзя.
— Причины менять не вижу, — возразил вельх.
— И то верно, — примирительно закончил Охлябя, не желая длить этот беззлобный спор, в коем никто из спорящих не смог бы ни убедить, ни обидеть другого, потому как ни к одному, ни к другому не стремился. — Братство по мечу — ладное братство, это ты точно сказал. Что с теми мергейтами, кто из окружения утек?
— Дюжина и еще один под откос на озеро спустились. Остальных мы стрелами побили. Теперь тех на другом берегу ловить следует. Сотник с ними ушел.
— Хитрый волк, — с ненавистью и вместе с тем с уважением рек Охлябя. — И он попадется. Кто ловить пойдет?