Он посмотрел на кошку. Отстранялся как мог, но все равно не удержался и заговорил. Она, должно быть, сочла его наглым, но он был скромен, сдержан как мог. Если бы она только знала, как ему хотелось прикоснуться, она бы простила ему обиду в голосе. Он не собирался ее обвинять. Даже если она на самом деле избегала его – она ведь ничего ему не должна.
Выглядела Мур обеспокоенно. Уже не такой потерянной, как раньше, более живой, более знакомой ему Мур, но откровенно взволнованной. Может быть, конечно, что она просто нервничала – как и все окружающие их коты, не привычные, наверное, к таким скоплениям народа.
Но он готов был поклясться, что это не единственная причина. Что она волнуется еще о другом – потому что сам волновался об этом же. Потому что об этом думал каждый из них, но Мур – больше всех.
Мама-кошка.
Им нужна была Мама-кошка, чтобы справиться. Чтобы защитить всех котов, что искали спасения здесь, в селении Старейшей. Чтобы выжили олени. Чтобы перетерпели холода совы. Чтобы лисы в столице у гор могли жить дальше.
Чтобы весь их мир остался таким, каким они его любили. Им нужна была кошка. И поэтому они тоже пришли сюда – и шли мимо котов, игнорируя любопытство, шепот, выкрики. Они надеялись, что тут, в сердце кошачьих, Она оставила след. Ведь оставила же?
Старейшую пришлось ждать.
Слишком многие боялись, слишком многие хотели совета. Кошки не так часто собирались толпами, а здесь сейчас собралось едва ли не все кошачье население – и Мур знала, что остальные тоже идут сюда. Они всегда шли сюда в моменты опасности, так говорили песни.
Последний раз кошки вот так собирались, когда воевали с лисами. Тогда два народа сцепились так, что еще столетие зализывали раны, поклявшись более никогда не обнажать оружие друг против друга.
Но сейчас, глядя на сородичей, Мур кажется, что они готовы забыть обещания. Она их частично понимает. Зиму принес Отец, а он – бог лисов. Но она была там, она знает, что и сама приложила руку к его освобождению. А еще она знает, что иначе было нельзя. Даже ценой зимы.
В последнюю ночь в ее доме Мур приснилось, что Отец не вернулся. Тогда она радовалась, что пришла весна, но потом пришел Осенний Лист – и он был диким. Он собирался убить ее, убить и съесть, как съели дикие кошку в лесу годы назад, и когда она проснулась, то первым делом посмотрела на него, проверяя. И поняла, что не может Отца ненавидеть. По крайней мере, Осенний Лист был собой. Ее лис.
Наверное, поэтому она злилась. Глядя на котов, на то, как они смотрят на лисов, она злилась на эту вражду. Злилась на гнев. Злилась на то, что этот гнев понимает.
Потому что Отец повинен был не только в зиме.
Еще был Шорох.
Она еще смотрела на Осеннего Листа, убеждаясь, что ее сон не сбылся, а мимо нее уже метнулся Северный Ветер, сопровождаемый роем серых ос.
Вздрогнул, просыпаясь, рыжий лис – и вот они уже снаружи, и Шелест невольно прижимает руку ко рту. Высокий Перевал одной рукой разворачивает ее к себе, но сова уже видела, они все уже видели это.
Это Шорох. Он сидит на снежном волке, держась обеими руками за гриву, и смотрит на них, чуть склонив голову. Это то, в чем она пытается себя убедить.
Но это Шорох. Он застыл сверху на волке, его тело уже замерзло в таком положении, и голова его склонена набок, потому что сломана шея.
Но это Шорох. Это Шорох. Она шепчет себе это, когда делает шаг вперед – она должна забрать своего родича у волка, должна отвезти его родным. Она должна. Это Шорох. Разогнуть его пальцы – они ломаются под ее силой, хрустят как лед, и ее почти выворачивает. Она сгибается, ловит ртом воздух, возвращает желудок на место и снова шепчет.
- Это Шорох.
- Да.
- Мы должны забрать его.
- Да.
- Мы вернем его.
- Да.
Ее обнимают за плечо. Как олень обнимал Шелест – только мягче. Она не может заставить себя отвернуться – она видит его ребра. Эти белые ребра плывут у нее перед глазами, когда она смотрит на них, они торчат наружу, словно кто-то хотел забраться внутрь и посмотреть, что там, но бросил свое занятие на полпути. Эти ребра потом еще будут ей сниться – она знает это уже сейчас.
Наконец ее забирают. Мелькают рыжие волосы – лис ведет ее прочь, что-то говорит остальным. Она хочет сказать ему, что должна – должна забрать Шороха, отвезти к котам, - но он и так знает. Он делает это за нее – как спалили за нее дом, где убили кошку, как остался в снежном мире, как был отверженным сейчас, в селении Старейшей.