Они любили друг друга. Они творили мир. Они были рядом – но их дети забыли это. Это не Отец воевал с Мамой-кошкой. Это кошки воевали с лисами. Это они предали то, что создали их творцы.
Они разочаровали их? Поэтому ушла Мама-кошка? Поэтому она не возвращается? В мир, где ее любимый – ее враг?
- Мы не враги, - наконец шепчет Мур.
Голоса не хватает, но ее слышат те, кто рядом. Олень с совой. Песец. Лисы. Старейшая. Ее слышат все, кроме Осеннего Листа, потому что ее лис все еще – каменный, и ее лис медленно закрывает глаза. И делает шаг вперед.
- Он чужой!
- Он наш!
Раздается синхронно. Кричит кто-то из толпы и кричит Старейшая. И, сразу после них, в тишине, рожденной столкновением двух голосов:
- Ты – мой! – кричит Мур.
И хватает Осеннего Листа за руку.
Она спала и видела сон. В этом сне было холодно – впервые за последнее время, когда ей снилось одно лишь тепло. Она мерзла, ее кожа заледенела, а изо рта вырывался дыханием пар. Она спала?
Нет. Он стоял рядом, они обошли целый мир, и он смотрел на нее, удивительно напоминая сейчас Осеннего Листа. Он был растерян.
- Ее нигде нет.
Она кивнула. Сейчас она понимала, почему ей вдруг стало холодно – это он, он забрал у нее силу сопротивляться вечному морозу, взамен отдав личность. Ему надоело, что она просто ледяная кукла? Или ему надо было что-то ей сказать?
На всякий случай, она еще добавила:
- Да.
Она ничего не может ему сказать. Не плакать же перед ним – слезы замерзнут. Не умолять же его – он все равно не вернет ей Осеннего Листа.
- Почему она не слышит меня?
Теперь ей жаль его.
- Я не знаю, - честно признается кошка.
Он отворачивается. Даже жаль – ведь ей кажется, что на нее из холода смотрит рыжий лис. Но Осеннего Листа нет. Теперь ей надо привыкнуть к этому. Теперь ей с этим жить.
Чуть позже, когда он отпускает ее, еще касаясь холодной ладонью, она спрашивает:
- Почему я?
- Ты же кошка.
Она хмурится.
- Но почему кошка?
- Я думал, она придет к тебе, если не ко мне.
И добавляет:
- И потом, ты ее дитя. Часть ее живет в тебе – и мне нравится быть рядом с ней хоть частично.
Хоть частично.
«Часть ее живет в тебе»
Она держит за руку лиса. Этот лис – ее, он оборачивается к ней, и отстраненность льда уходит из его взгляда. Он с ней.
- Ты – мой, - повторяет она.
На всякий случай. Всем же известно, как глупы лисы.
Он замирает и сжимает ее пальцы своими.
- Тогда ты – моя.
В груди вспыхивает костер. Она не уверена, что тут – привычная уже проверка связи с Мамой-кошкой, а что – Осенний Лист. Подозревает, что очень много от лиса, но это даже приятно. Она наслаждается этим теплом – целую секунду, пока вокруг тишина.
А потом...
- Мы не враги.
Это Янтарная осень.
Это Северный Ветер.
Это Льдистая Искра.
Это Старейшая.
Кажется, это матушка.
Наверное, это отец.
Это все.
И еще...
Она купается в тепле. Это Мама-кошка, и она привычно обращается к ней сердцем – она слушает биение ее сердца, купается в ее дыхании. Она обращается к богине – как всегда.
Она купается в тепле. Это Осенний Лист, он рядом с ней, и его рыжие волосы – пламя, которое обжигает. Она горит, но это хорошо. Огонь смешивается с теплом Мамы-кошки, когда она говорит:
- Часть ее – во мне.
А если частей – десять? А если котов – сотня? А если целая деревня – тысяча?
Она закрывает глаза.
Она ведь двадцать два года жила с этим теплом в груди, не придавая ему значения. Она ведь всегда-всегда говорила с Мамой-кошкой – только без слов. Она чувствовала ее – когда лисы почти не ощущали своего бога, потому что он был заперт, кошки чувствовали Маму-кошку каждое мгновение. Мама-кошка всегда была с ними. Мама-кошка всегда была – в них.
Она...
Она мерзнет. Это холод, и он пронзает ее, когда белый лис вдруг оказывается рядом. Подается вперед, одной рукой отстраняя заслонившего ее Осеннего Листа.
- Он сказал, что Мама-кошка в его сердце, - обжигает льдом ее лицо. – Но ее там нет.
Он говорит о Шорохе – внезапно понимает кошка. Он держит Осеннего Листа – вдруг видит она, как белое снова забирается в рыжие волосы.
И тогда она злится.
Тепло внутри нее взрывается.
Она бьет его.
Кулак ломается болью – бог сделан изо льда, что ли? Ее отбрасывает – одной рукой ее все еще удерживает лис, но она все равно валится назад, спиной на ступени, и готовится к боли, но боли – нет.
Она упирается в мягкое. Грудь болит так, словно тепло пропалило ее насквозь. И еще – внезапная пустота, будто она снова проглотила виспа-снежинку.