Ну да кое-кто ему за это еще ответит.
- Есть будешь? – буркнула кошка полувопросительно, вороша угли.
Он кивнул.
- Ну а как же.
И заставил себя оставить посох на месте. Отметил, что Мурлыканье подтянула лук к себе и сидит, положив на него свернутый полукольцом хвост, но промолчал. Успела бы она выстрелить в него прежде чем он возьмет посох?
Нет, он боялся отпустить теплое дерево не из-за нее.
Ели молча. Висп кружил рядом, и кошка нет-нет, да и застывала, провожая жука взглядом. Уши у нее в этот момент становились торчком, а хвост нервно сворачивался и разворачивался – как змея. Потом Мурлыканье словно бы просыпалась и опускала взгляд на еду, а он старался не улыбаться.
- Чуешь свой след?
Он кивнул. След был чистейший – всегда легко выслеживать там, где не ходят другие лисы.
Всегда легко выслеживать того, кого знаешь едва ли не так хорошо, как себя.
- Тогда пошли.
Кошка подхватила свои вещи и первой вернулась на тропу. Он, позволив себе наконец-то забрать посох, последовал за ней, стараясь выкинуть из головы все, что мешало ему прямо сейчас, будь то тьма, вторгшаяся в его сон, или что-либо еще. Оно все равно ничего не меняло.
Они шли через кошачий лес, и он машинально отмечал, что кошки тут бывают редко. То ли им вообще претил этот берег реки, то ли к границе не хотелось подходить, но кошачьих запахов он почти не чувствовал.
- Почему вы так редко сюда ходите?
Шедшая впереди него Мурлыканье дернула ухом. След лежал ровно на тропе – старой и не очень ухоженной, но весьма широкой тропе, и кошка шла впереди него, четко держа дистанцию. Стоило ему подойти поближе, как резкий взмах хвоста отсекал все попытки приблизиться к ней. Лис пару раз попытался и перестал – ему было не до игр.
- Мы ходим там, где привыкли, - сказала кошка, выдержав паузу.
- А охота? Вы же, небось, все объели вокруг поселка.
- Не все.
Еще одно нервное движение ухом. Интересно, они у нее вообще не устают от такой активности?
- И где вы охотитесь?
Она промолчала.
- Ну же, Мурка, я не собираюсь грабить кошачьи деревни и отнимать у них добычу. У меня...
- Меня зовут Мурлыканье.
Однако шипеть она умела. Он даже дернулся, когда кошка резко остановилась, повернулась к нему и блеснула клыками.
- Я просто хочу сказать, у меня есть дела поважнее, чем выведывание кошачьих тайн.
- Меня зовут Мурлыканье!
- Хорошо.
Осенний Лист примирительно поднял ладонь. Кошка снова отвернулась – коса едва не хлестанула его по лицу, - и пошла дальше.
- Так где вы охотитесь?
- За западе.
- Почему?
Она вздохнула.
- Почему я должна с тобой разговаривать вообще?
«Потому что мне страшно».
- А почему бы и нет? Мы надолго вместе, как я понимаю.
- Здесь холодно. На этой стороне реки.
- Вы любите тепло.
- А вы разве нет?
«А мы?»
- Три луны и одно солнце, - процитировал он. – И солнце это...
- Мама-кошка.
Она произнесла это иначе. Не так, как все остальные слова. Это было что-то, что он не мог постичь – может быть, он никогда не сможет это постичь. Это было самое теплое слово, которое он слышал.
Мурлыканье замолчала. Он шел вслед за ней, и гадал, все ли кошки говорят о своей богине с такой любовью. Он хотел вспомнить, говорил ли кто-то из его родичей про Отца так же. Он помнил уважение, помнил почтение, помнил восхищение даже. Он много чего помнил, но не помнил этого тепла.
Они собирались ночью при полной луне, они смотрели на молочную белизну, они приносили Ему клятвы – ему через зеркало его луны, - они превозносили Его, они почитали Его, они преклонялись перед Ним.
Они любили Его?
Осенний Лист не знал. У него не было ответа на этот вопрос, как не было ответов на многие другие вопросы. Он не знал, как отвечать, он вообще не знал, наверное, что это значит – любить. Значит ли «любовь» - то острожное, замешанное на опасениях и молчании, уважение, что он испытывал к Янтарной Осени? Это – любовь? Это – семья?
Или, может быть, семья и тепло, это то, что чувствовал он сейчас, когда знакомый запах бил в нос, а он шел по следу – торопился и медлил, потому что не знал толком, что будет делать, когда догонит.